Роман Валерьевич Злотников 
Рождение

Руигат – 1

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=572445
«Руигат. Рождение / Роман Злотников»: АСТ, Астрель; Москва; 2010
ISBN 978-5-17-070847-5, 978-5-271-31646-3
Аннотация

Сколько людей нужно, чтобы изменить судьбу целой цивилизации?
Что такое насилие – пережиток темного прошлого или важный ресурс, без которого человечеству не обойтись?
Могут ли смертельные враги, воины отчаянно сражающихся армий, перестать быть врагами?
Есть ли среди этих вопросов хоть один, который волнует и вас?
Если есть – читайте первую книгу нового фантастического цикла Романа Злотникова «Руигат».

Роман Злотников
Руигат. Рождение

Пролог

«Ковш» еще не остановился окончательно, а Ши Оиентал уже упруго выпрыгнул из него и огляделся. Да, здесь ничего не изменилось. Широкая мраморная лестница, взбегавшая от весьма небольшой парковки для «ковшей» (Учитель не очень любил, когда его тревожили посетители), выводила на просторную, отделанную ониксом и пластолитолем террасу, на которой росли десятки деревьев, причудливо сплетались ветвями, образуя над каменной площадкой живой, трепещущий, но от этого служащий не менее надежной защитой от дождя и ярких лучей светила полог. Оиентал прикрыл глаза и втянул носом воздух. Да, все так же – ноздри почувствовали запахи онулы и лиолля, разбавленные горьковатыми тонами имелы и едва заметным сладковатым дурманом шои… Запах гармонии, запах спокойствия, запах мудрости, запах, сразу показывающий любому приблизившемуся к этой иуэле, что он вступает в место обитания одного из величайших умов современности. И Ши внезапно снова почувствовал себя юным учеником, только что сдавшим экзамены на третью ступень Самостоятельного и рискнувшим отправить Просьбу самому Алому Бенолю, титану научной мысли Киолы, который уже лет двадцать отказывается брать Ученика и вообще исповедует замкнутый тип общения с обществом. Впрочем, для девяти Цветных это было не столь уж необычно. Кроме Алого, так же вели себя еще трое. При том объеме Общественной благодарности, какой находился в распоряжении каждого из Цветных, все необходимое им – приборы, агрегаты и даже материалы сопутствующих исследований – можно было заказывать на стороне. Так что острой потребности в формировании собственного большого исследовательского коллектива ни один из Цветных не испытывал. И наличие либо отсутствие такового было личным выбором каждого, отражением его внутренних запросов. Четверо, в том числе и Алый Беноль, предпочитали творить в одиночестве.
– Ученик… я на морской террасе, – прошелестел в воздухе голос Учителя. Ну да, деревья террасы уже сообщили ему все о том, кто решился нарушить столь любимое им уединение. Все, в том числе и то, в каком психологическом состоянии пребывает посетитель. Ши даже во времена ученичества не тешил себя иллюзией относительно того, что в иуэле Алого Беноля растут обычные, никак не модифицированные деревья.
Оиентал радостно улыбнулся и упругим шагом двинулся вверх по ступеням.
Расположение залов и лабораторий иуэлы, которую построил для Алого Беноля один из величайших архитекторов современной Киолы Таой Ауэл, Оиентал знал наизусть. Ну еще бы, он провел здесь десять лет. Счастливейших лет. Поэтому до морской террасы добрался быстро.
Иуэла Учителя находилась на скале над Термическим заливом Савиэнского моря – с морской террасы открывался захватывающий вид на морской простор. Ши притормозил, впитал взглядом давно не виданную, но такую знакомую картину – море, облака, Две Подружки (так назывались две близко расположенные скалы, соприкасавшиеся верхушками, отчего они казались двумя девушками, склонившими друг к другу головки, чтобы посекретничать), а затем ступил на лазуритовую мозаику террасы.
Учитель сидел на своем любимом месте – широком ложе из пурпурного квириана, твердая каменная основа которого, как помнил Оиентал, была покрыта теплым отростком ковеоля того же пурпурного цвета. У него самого был такой же, правда, не пурпурный, а желто-оранжевый. Эти псевдоживые конструкции, а скорее даже создания-эмпаты, способны были не только поддерживать мозаичную температуру своей поверхности, подогревая или, наоборот, охлаждая разные ее фрагменты, соприкасающиеся с разными частями тела, но и с помощью ворса осуществлять вентиляцию нужных участков кожи и легкий массаж. Поэтому их использовали все, кто завел себе собственное жилище. Но ковеолю Учителя было уже более сорока лет, и за это время он не только изучил малейшие оттенки желаний хозяина, а также его самых близких и частых гостей (хотя в отношении гостей Алого Беноля слово «частых» звучало диссонансом), но и пронизал всю иуэлу тысячами отростков. Так что в любом, даже самом дальнем уголке иуэлы всегда можно было рассчитывать на его теплую заботу… С обеих сторон ложа склоняли ветви два роскошных лиолля.
Ши подошел поближе и остановился, ожидая, пока Учитель обратит на него внимание.
– Присядь, Ученик, – тихо сказал Беноль, и Ши осторожно опустился на край ковеоля, который тут же зашевелился под ним, подгоняя свою толщину, конфигурацию, температуру, степень мягкости и упругости под новый объект.
Учитель некоторое время молчал. Похоже, Ши прибыл в самом конце сеанса медитации. Большинство обычно совершают ее либо рано утром, либо поздно вечером, но, возможно, Учитель размышлял над какой-то трудной и важной проблемой, вследствие чего ему потребовалось подпитать себя дополнительной энергией в середине дня. Судя по тому, что Учитель почти сразу отреагировал на появление гостя, Беноль уже вышел из состояния полной концентрации, но его неподвижность и отстраненность позволяли предположить, что его дух и сознание еще не окончательно покинули океан сияющего луэ и он пока не полностью вернулся в «твердый» мир. При таких условиях начинать разговор не было смысла, и Ши оставалось лишь сидеть, любуясь окружающей его гармонией и ожидая, когда Учитель наконец соизволит обратиться к нему. То, что Алый Беноль не только впустил его в иуэлу до полного выхода из состояния медитации, но и позволил ему войти в место медитации, да еще и присесть рядом, наполняло сердце Ши радостью и гордостью. Ибо это означало, что Учитель по-прежнему считает его, Ученика, уже двадцать лет как ушедшего из этого дома и начавшего выстраивать самостоятельную жизнь, частью своей гармонии. В принципе Ши в этом не сомневался. Он любил Учителя и знал, что Алый Беноль так же любит и его. Но получить еще одно, да столь явное и в то же время очень личное подтверждение этому знанию было очень волнительно и приятно…
Наконец Учитель пошевелился и повернулся к Ши:
– Рад тебя видеть, Ученик. Что послужило причиной моей нечаянной радости и привело тебя ко мне?
Оиентал склонил голову в скромном, но исполненном истинного счастья и бесконечной благодарности поклоне:
– Я думал, что еду к тебе по делу, имеющему отношение к будущему Решению, Учитель, но теперь понял, что истинной причиной моего прибытия является то, что я… очень соскучился.
– Ну да, – лукаво усмехнулся Беноль, – за четыре то года можно было.
Ши слегка покраснел: действительно, в последний раз он посещал иуэлу Учителя четыре долгих года назад. А затем рассмеялся: Учитель был в своем репертуаре, никогда не упускал повода поддеть.
– Пойдем, – внезапно произнес Беноль, одним плавным движением поднимаясь на ноги.
Ши знал, что в молодости Учитель был известным танцовщиком, да и в те годы, когда Ши был его Учеником, Алый Беноль не оставил окончательно это занятие. Не было оснований думать, что изменилось что-то и сейчас. К тому же он знал: две из трех постоянных Возлюбленных Учителя также занимались танцами. Хотя сказать «занимались» о Исиле Лагенок, одной из самых талантливых танцовщиц современности, было бы верхом несправедливости. Да и в требованиях к Соискательницам, кои были заявлены в профиле Учителя на его портале, занятия танцами указывались в числе приоритетных. Ши и сам любил танцы, хотя в развитии телесного луча своей личности отдавал предпочтение водным видам. Он вообще любил воду. И потому морская терраса иуэлы Алого Беноля была и его любимым местом.
Они спустились на два уровня и вышли в Сад. Ши радостно рассмеялся: Учитель был стоек в своих привычках, поэтому на знакомом столике из цельного кристалла топаза их уже ждали две чашки крепкого, ароматного плое и тарелка с тонким, хрустящим миндальным печеньем – оно рассыпается в пальцах, стоит только чуть сильнее сжать в руках его невесомую, почти прозрачную пластинку. Учитель добродушно усмехнулся. О том, что его Ученик способен поглощать это печенье, изготовленное сервисио иуэлы, коробками и мешками, ему было известно.
– Клянусь, Учитель, – с чувством произнес Ши, усаживаясь на очередной отросток ковеоля, уже предупредительно развернувшийся на сиденье легкого стула рядом с кристаллом топаза, – я никогда и нигде не ел миндального печенья вкуснее, чем у тебя.
Беноль промолчал, но в глазах у него сверкнула искорка удовольствия.
Они не торопясь отведали плое. Традиции повелевали пить его в молчании, наслаждаясь цветом, вкусом, ароматом напитка, подаренного людям древними богами, чтобы те могли ощутить хотя бы тень Божественной Благодати, а также возможностью разделить все это с дорогим сердцу человеком. Ибо плое можно было пить только вместе с кем-то близким. На все остальные случаи были другие напитки, от кавы до растворов алкалоидов. Но плое…
– Итак, – негромко начал Учитель, ставя на поверхность кристалла опустевшую чашку, – ты желал меня видеть. Я рад. Но, как я понял, ты исполняешь не только твое личное желание, но и некое поручение Симпоисы.
Ши, уже допивший свой плое и просто вертевший в руках тончайшую чашку, любуясь изяществом формы, глубиной цвета и законченностью рисунка, тоже поставил ее на топазовый столик и поднял на Учителя ясный взгляд глубоко посаженных ярко-синих глаз. Он знал, что красив, что талантлив, что силен и неутомим в любви, и потому у него никогда не было отбоя от Соискательниц, поскольку он предпочитал свободные отношения постоянным привязанностям. Хотя в последние пять лет Оиентал несколько остепенился и даровал постоянство Даэле Амбол, звезде телесных картин на воде, с коей познакомился как раз вследствие своего увлечения водными видами развития тела. За прошедший год они отдали друг другу не менее половины того времени, которое каждый из них сумел уделить Любви. Но вся красота и талант Ши меркли перед человеком, сидящим перед ним. Алый Беноль. Один из девяти Цветных, величайших ученых, коим общество Киолы даровало высшую долю Общественной благодарности, которую может получить человек. Даже если бы Алый Беноль решил устроить себе иуэлу, ничуть не уступающую этой – с ее террасами, садами, лужайками, водопадами и фонтанами, – где-нибудь на астероиде, благодарное общество предоставило бы ему возможность сделать это… Впрочем, нет, на астероиде ничего бы не вышло. Но причиной тому была бы отнюдь не скупость жителей Киолы или ее управителей…
– Да, Учитель! – почтительно кивнул Ши.
– И что им надо?
Ши ответил вопросом на вопрос – не сразу, а после короткой паузы, как будто спрашивать об этом Учителя ему было несколько неудобно:
– В курсе ли ты Большой дискуссии, которую ведет Киола?
Беноль молча склонил голову в знак согласия. И то, что Учитель предпочел выразить свое мнение так, жестом, заставило сердце Ши забиться слегка тревожно. Человек живет в гармонии, и любое его движение или слово, равно как и их отсутствие, могут многое сказать опытному взгляду и уху. Большинство жителей Киолы, правда, предпочитали более сосредотачиваться на выстраивании собственных гармоний, нежели изучать гармонии других, слишком просто и наивно трактуя общеизвестное положение о том, что свою гармонию невозможно выстроить, не взаимодействуя с гармониями окружающих, но Ши принадлежал как раз к развитому меньшинству. И знал, что подобная урезанная реакция означает неодобрение. Но к чему именно оно относится, пока было неясно.
– Тогда тебе известно, что более трети всех обладающих правами Деятельных Разумных активно участвуют в этой Дискуссии. А если учитывать всех, кто высказал свое мнение хотя бы один раз, то это число приблизится к четырем пятым жителей планеты. Ну, исключая Остров, конечно. Хотя и островитяне также затронуты куда сильнее, чем это случалось во времена предыдущих Дискуссий. Мы не можем отслеживать участие островитян столь же точно, как жителей остальной Киолы, но, по прикидкам, не менее четверти жителей Острова Дискуссия задела за живое. Такого не было со времен Потери!
Учитель усмехнулся:
– А что, вы отделяете Дискуссию от Потери?
Оиентал запнулся. Нет, в том, что Дискуссия связана  с Потерей, никто и не сомневался, но вот то, что она неотделима  от Потери, вызывало большие сомнения. Во всяком случае, в Симпоисе подобного мнения придерживалось абсолютное меньшинство. И сам Ши к нему не относился.
– По этому поводу есть различные мнения, Учитель, – дипломатично отозвался Оиентал. – В конце концов, Потеря случилась сто сорок лет назад. Прошло много времени…
– Но тебе эта точка зрения не кажется достоверной? – уточнил Беноль.
Ши мгновение помедлил, а затем качнул головой, показывая Учителю, что не испытывает желания углубляться в эту тему. Учитель ответил легким кивком, но атмосфера в Саду слегка сгустилась. Что ж, Оиентал и не ожидал, что они будут способны сохранить безмятежную гармонию, обсуждая то, ради чего он и отправился в гости к Учителю.
– Значит, Симпоиса склоняется к принятию Решения, – задумчиво произнес Беноль спустя некоторое время, когда ощущение сгустившейся атмосферы было слегка развеяно ароматами Сада.
– Не сиюминутно, – тут же отозвался Ши. – Но ты же понимаешь, Учитель, Симпоиса просто вынуждена отреагировать на такую Дискуссию. И мы очень боимся совершить ошибку. Поэтому я здесь.
Алый Беноль все так же задумчиво кивнул и откинулся на спинку стула. Оиентал молчал. Учитель размышляет. Если его размышления приведут к некоему выводу, который можно будет облечь в слова, мимику и жесты, он удостоит его ответом. Если нет – значит, и Ши, и Симпоисе придется подождать.
– Мы испугались, – негромко начал Учитель спустя долгое время. – Нет, не сейчас. Тогда. Сто сорок лет назад, когда случилась Потеря. Мы испугались…
Ши молчал, ожидая продолжения. Слова, только что произнесенные Учителем, отдавали банальностью. Ну конечно они испугались! А как еще может отреагировать общество, построенное на Любви и Гармонии, когда на него из Бездны обрушивается такое ? Но Оиентал знал, что даже банальность в устах Учителя всегда имеет свой, совершенно отличный от общепринятого смысл. И потому он немного напрягся, сосредоточившись на том, чтобы максимально точно уловить малейшие нюансы и оттенки того, что еще скажет ему Учитель. Когда общеизвестную истину произносит один из Цветных, не стоит морщиться – подобная реакция характерна для Деятельного Разумного самых низших ступеней, способного оперировать лишь все теми же банальностями, причем всегда безапелляционно и громогласно. Но тем, кто относит себя к высшим ступеням, следует не отмахиваться от банальности, которая прозвучала в устах мудреца, а попытаться понять, почему он ее произнес.
– Нет, испуг перед насилием был объясним и оправдан, – неспешно продолжил между тем Учитель. – Для тех, кто исповедует Любовь и Гармонию, насилие неестественно и необъяснимо. Но мы испугались другого. Мы испугались изменения, собственного изменения…
Брови Ши дрогнули. Он почти справился с удивлением. Почти…
– Почему испугались, Учитель?! Мы воспротивились  собственному изменению. Потому что оно означало потерю себя, потерю всего того, чего мы достигли за тысячелетия непрерывного развития. Разве это может быть поставлено нам в вину?
– И да, и нет, – все с той же неспешностью, показывающей, что он продолжает размышлять над этим, проговорил Учитель. – И да, и нет… Я не знаю, пока не знаю, в каком соотношении находятся эти «да» и «нет», но в том, что здесь присутствует и то и другое, я уверен. И я уверен в том, что в этой Дискуссии вы упустили вопрос, насколько плотно связан тот, как всем кажется, оставшийся в прошлом Испуг с тем, что происходит на Киоле сегодня. Вам, во всяком случае большинству из вас – я имею в виду только тех Деятельных Разумных, кои действительно способны разобраться в высших переплетениях Дискуссии и облечены доверием принятия решений, – вам кажется, что это совершенно разные вещи. А мне – нет… – Тут Беноль сделал короткую паузу и еще раз повторил:
– Мне – нет.
Ши прикрыл глаза, постаравшись отстраниться от всего, что происходило вокруг, и полностью погрузиться в только что высказанное предположение Учителя. Он был не согласен с этим предположением, но оно исходило от Беноля. И это означало, что многое из того, что Оиентал уже считал обдуманным и даже очевидным, требовало нового обдумывания. На некоторое время в Саду вновь установилась тишина размышления – не абсолютная, а заполненная легким шелестом ветвей, журчанием небольшого водопада и почти неслышным дыханием двух человек, погрузившихся в свои мысли.
– И все равно я не понимаю, Учитель, – произнес наконец Оиентал. – В первую очередь не понимаю того, что из всей связки Испуг – Гнев – Страдание, для того чтобы обозначить неотделимость, ты избрал только Испуг. Мне казалось более логичным…
– Ты потерял нить, – перебил его Учитель.
Неслыханно! Хотя Ши был и оставался, более того – сам продолжал считать себя его Учеником, он все же стал Свободным Ученым и членом Симпоисы, то есть принадлежал к тем, кто принимал решения за всю Киолу. Простое уважение требовало предоставить ему возможность закончить мысль. А Беноль его прервал. Неужели он, Оиентал, находится в плену столь глубокой ошибки, что это дает Учителю не только право, но и обязанность вытолкнуть его из тенет заблуждения, даже рискуя нарушить гармонию их разговора?..
– Я не имел в виду Испуг перед кем бы то ни было! Я говорю об Испуге перед тем, чем мы могли бы стать. Это не тот Испуг, который подразумевают, говоря о Потере. Это тот Испуг, о котором известно очень немногим. И судя по тому, что я не слышал ни об одной, даже очень ограниченной Дискуссии на сей счет, все эти немногие отчего-то хранят заговор молчания. – Тут Учитель сделал короткую паузу и, вернувшись от резкого, тревожного, диссонансного тона, который использовал в этом посыле, к задумчивому, закончил: – Возможно, потому, что никто не знает не только верного решения, но и путей его достижения.
В Саду снова на некоторое время воцарилась тишина, а потом Ши задумчиво проронил:
– Возможно, правильное решение состоит в том, чтобы разорвать связь между Испугом и действием.
– Правильное решение известно, и именно оно было принято, – отозвался Учитель. – И состоит оно в том, чтобы не изменяться. Но вот правильное  ли оно? И не отвратило ли оно нас от истинно верного  решения? Быть может, не изменившись, мы просто не способны ничего сделать с Потерей? И если это так, значит, мы потеряли более ста лет, в течение которых никто не пытался искать ответа на вопрос, как нам следует измениться.
– Но почему? – изумился Оиентал.
Однако Учитель не ответил на этот вопрос. Он еще некоторое время помолчал, а затем тихо, будто не Ши, а самому себе сказал:
– И где взять тех, кто поможет нам измениться?..
Однако Оиентал не сдался:
– Учитель, но почему ты так уверен, что мы обязательно должны измениться?
– Не уверен, – качнул головой Беноль, – совсем не уверен. И так же, как те, кто принял решение не изменяться, вижу всю опасность изменения. Мы действительно можем потерять себя. И уж точно мы станем другими. И еще более вероятно, что те, кем мы станем, не слишком понравятся нам сегодняшним.
Ши наморщил лоб. Ему казалось, что в рассуждениях Учителя нет никакой логики: Беноль полагает, что им необходимо измениться и что отказ от изменения губителен, но при этом считает, что изменение непременно сделает их хуже…
– Так в чем причина твоих сомнений, Учитель, в верности принятого решения?
– Я вижу очень большую вероятность того, что без изменения у нас нет никаких шансов вернуть Потерю.
– Как?! – Ши не верил своим ушам. Да вся Дискуссия развернулась только из-за того, что по всем расчетам, причем не просто инициативным, а проверенным и утвержденным Симпоисой, у них появилась реальная возможность в ближайшее время вернуть Потерю! Пусть и дорогой ценой. И сейчас основным вопросом Дискуссии было вовсе не то, возможно ли это, – в выводе, подтвержденном Симпоисой, никто не сомневался, – а то, не слишком ли велика цена… Учитель же утверждает – ну ладно, пусть предполагает, – что без изменения возвращение Потери просто невозможно! Если бы это заявил кто угодно, только не Алый Беноль… ну, или еще кто-нибудь из Цветных, Оиентал просто рассмеялся бы ему в лицо. Так противопоставлять свою гармонию всей остальной планете!.. Но Учитель…
– Ты… у тебя есть, чем обосновать свои предположения? – слегка севшим от волнения голосом спросил Ши.
Учитель пожал плечами:
– Кое-что, что пока не заслуживает внимания. Я еще работаю над этим. – Он улыбнулся. – Сейчас я занят другим, старым проектом, который отнимает все мое время, поэтому я и не посчитал себя вправе принять участие в Дискуссии. Моя позиция не полностью оформлена, и доказательства ее обоснованности пока не отвечают всем критериям научной достоверности. Так что, если бы Симпоиса не прислала тебя, я, вероятно, промолчал бы. Но скрывать сомнения от своего Ученика я не вправе.
Ши снова склонил голову, на этот раз благодаря Учителя за подобное отношение. Беноль в ответ снова ласково улыбнулся.
– Но что же тогда делать? – спросил Оиентал.
– Когда я закончу свой старый проект, возможно, у меня будет ответ на этот вопрос, – уклончиво отозвался Беноль, предоставив Ши самому догадываться, связано ли то, что Учитель называл «старым проектом», с предметом Дискуссии, или он имеет в виду, что после окончания этого «старого проекта» у него появится время надлежащим образом обосновать свои предположения.
– Но, Учитель, Решение будет принято через десять дней!
Беноль небрежно взмахнул рукой.
– Я живу уже очень давно, Ши, – немного устало начал он, впервые обратившись к Ученику по имени, – и не раз был свидетелем тому, как Решения, причем такие, в истинности которых никто не сомневался, в том числе и я сам, немного позже оказывались то ошибочными, то неисполнимыми, то просто никому не нужными. Так что я не вижу необходимости торопиться. Все равно истечет еще много времени, пока принятое Решение дойдет до реального воплощения. А к тому моменту я надеюсь успеть…
Следующие три часа они более не говорили о предстоящем Решении. Но когда Ши покидал иуэлу Учителя, дух его находился в смятении. Учитель чувствовал это, потому, когда они прощались на террасе у стоянки «ковшей», он протянул руку и положил ее на плечо Ученика:
– Не стоит принимать мои слова так остро, Ши. Я же сказал, что еще думаю об этом. Возможно, я ошибаюсь…
Оиентал благодарно кивнул. Эти слова многое открыли ему. Учитель любил его и ради гармонии Ученика готов был даже поступиться частью найденной истины. Но Ши уже давно не был тем порывистым и горячим молодым человеком, способным воспарить в облака от одной одобрительной фразы Учителя или прийти в отчаяние от неудачи всего лишь одного эксперимента, построенного на слишком зыбком теоретическом фундаменте. Ши вырос, приобрел опыт и сам стал руководителем огромного научного коллектива. А работа в Симпоисе, в которую он избирался уже шесть лет подряд, закалила и отточила его деловую хватку и знание людей. Он, конечно, допускал, что Алый Беноль способен ошибиться. Более того, он был уверен, что Беноль действительно ошибается. В чем-то. Но суммарная доля этого «в чем-то» в общей оценке ситуации столь могучим умом была настолько невелика, что в крайнем случае ею можно пренебречь. А вот общая оценка… И это означало, что Ши предстоит выдержать настоящую схватку с другими членами Симпоисы, дабы максимально замедлить процесс принятия Решения. Тянуть время до тех пор, пока Беноль не сумеет сформулировать свою позицию. Или пока они сами не поймут того, что Бенолю очевидно уже сейчас… А еще его очень заинтересовало, что же кроется за словами Учителя о «старом проекте». Потому что чем больше Ши размышлял над ними, тем яснее становилось, что Учитель вовсе не имел в виду недостаток времени. Предмет Дискуссии был слишком важным для всей Киолы, и Беноль никогда не обошел бы его молчанием, если бы не ожидал того, что нечто скоро позволит ему проникнуть в интересующий его предмет гораздо глубже, чем он уже это сделал. Но что именно может помочь ему?.. Однако задавать подобные вопросы было в высшей степени неэтично. Если бы Учитель захотел, он бы сам все ему рассказал, а раз нет… Поэтому Ши так и отбыл, не удовлетворив своего любопытства.

* * *

Проводив взглядом «ковш», уносящий в голубую высь его Ученика, Алый Беноль прикрыл глаза и шумно втянул ароматы террасы. Слабый запах озона, всегда сопровождавший работу граувира «ковша», уже почти не ощущался. Легкий, одноместный аппарат имел слишком маломощный граувир, чтобы его работа, даже на взлетном режиме, приводила к заметному индуцированию этого газа. Не то что грузовые транспортные системы – на них приходилось ставить тяжелые рекомбинаторы, преобразующие более девяноста восьми процентов продуцируемого озона обратно в двухатомный кислород, но все равно при старте или посадке таких машин по ноздрям тех, кто находился рядом, бил сладковатый, резкий, свежий аромат. Из-за этого операторские кабины погрузочно-разгрузочных манипуляторов в терминалах оборудовали системами фильтров. Беноль знал такие подробности, потому что в молодости, когда доступная ему доля Общественной благодарности была еще совсем незначительна, в свободное от науки, танцев и бурных любовных приключений время подрабатывал оператором. С тех пор прошло почти восемьдесят лет. Но манипуляторы, как, впрочем, и граувиры, ничуть не изменились…
Беноль еще раз глубоко вдохнул, наслаждаясь уже совершенно очистившимся воздухом, в который деревья на террасе, примыкавшей к стоянке «ковшей», добавили его любимых ароматов. Он снова остался один, и потому весь биоценоз его иуэлы вновь перешел в спокойное состояние, перестав отслеживать запахи посторонних и пребывать в готовности защитить хозяина от любых неожиданностей. Беноль грустно усмехнулся. До чего он дошел! Он, один из Цветных, настолько отдалился от гармонии, что в собственной иуэле не может ощутить себя в полной безопасности. Вернее, не он сам. То есть не его тело. Ему даже в самом неблагоприятном случае не могло грозить ничего серьезнее, чем лишение статуса Цветного и, соответственно, резкое, на порядки, уменьшение доступной доли Общественной благодарности. Опасность грозила его планам…
Постояв еще несколько минут, Беноль развернулся и двинулся внутрь иуэлы. Дойдя до граулифта, он спустился на уровень моря и, обогнув бассейн, направил стопы в узкие коридоры, уводящие в глубь ядра сервисио иуэлы. Обычно туда не ступала нога человека. После установки и подключения всех контуров ядра причин для появления человека в этих коридорах уже не возникало: сервисио самостоятельно справлялся со всеми проблемами, которые могли возникнуть как в процессе его функционирования, так и в процессе эксплуатации всей иуэлы в целом. Так что подобные коридоры слышали людские голоса лишь несколько дней перед запуском, пока шел монтаж оборудования, а потом они замолкали на века. Сервисио были самообучающимися системами, а если требовалось наращивание их мощности, то хозяину надо было просто озвучить свои планы, после чего сервисио самостоятельно связывались со всеми необходимыми проектными, производственными и сервисными структурами, самостоятельно производили расчеты, оценку предложенных проектов, заказ компонентов, при получении которых сами осуществляли их монтаж. А хозяину оставалось лишь пользоваться результатами. Ну, если, конечно, в его распоряжении имелось достаточно Общественной благодарности. Впрочем, когда для планируемых изменений ее не хватало, сервисио уведомляли об этом хозяина, и он принимал решение либо умерить свои аппетиты, либо обнародовать, на что именно ему потребовались запрошенные ресурсы. После чего Деятельные Разумные должны были рассудить, следует ли предоставить ему дополнительные средства… Но для Цветных подобных ограничений не существовало. Так что, когда Алый Беноль двенадцать лет назад пожелал произвести переконфигурацию ядра своей иуэлы, все изменения были осуществлены точно в запланированных масштабах и заняли целых полтора года. И это при том, что стандартное наращивание не только вычислительной, но и исполнительной мощности ядра на один порядок, то есть в десять раз, обычно занимало максимум неделю. Но кто осмелится задавать вопросы Цветному?
Беноль обогнул круглый центральный зал ядра по плавно изгибающемуся коридору и спустился на уровень ниже по отлогому, широкому пандусу. Его пришлось сделать, поскольку заказанные сервисио компоненты переконфигурации оказались столь тяжелыми и громоздкими, что для их транспортировки к предназначенным местам понадобилось использовать специальные колесные транспортеры. Колесные, потому что использование транспортеров с граувирами было бы куда более затратным. Маломощные граувиры не справились бы, более мощные требовали рекомбинаторов, а это раздувало линейные размеры транспортеров до таких величин, что размеры коридоров для транспортировки выросли бы на порядок. А Беноль и сейчас следовал к своей цели по коридору высотой в два его роста…
Наконец он достиг створок входной двери. Их поверхность светилась слабым алым цветом. Обычно так подсвечивались двери, за которыми были расположены системы и резервуары с веществами – нахождение поблизости от них могло создать угрозу человеческому здоровью и жизни. По мере приближения человека они набирали яркость, а когда тот оказывался на расстоянии вытянутой руки, начинали мигать и громко звенеть. Так произошло и сейчас. Но едва Беноль коснулся двери ладонью, все стихло, и створки плавно втянулись в стены. Он криво усмехнулся и сделал шаг вперед…

Часть первая
Прибытие

Глава 1

– Эй, Банг, тебя зовет лейтенант О’Коннел!
Мастер-сержант Джо Розенблюм по прозвищу Банг как раз пристроился слегка передохнуть после завтрака в тенечке, образованном брезентовым тентом. Тент прикрывал от яркого тихоокеанского солнца ящики с патронами, гранатами, взрывчаткой и детонаторами, то есть спасал имущество, находившееся под личной опекой мастер-сержанта, отчего тот имел вполне законное право воспользоваться кусочком тени, а потому с неохотой оторвал голову от скатки и посмотрел на Сэма. – И зачем я ему? – лениво поинтересовался Розенблюм, не делая попытки подняться на ноги. Второй лейтенант О’Коннел был сопляком, да еще озабоченным глупыми подозрениями по поводу того, что мастер-сержант все время подвергает сомнению его авторитет. Вероятно, этот юный лейтенантик, прибывший в их роту только две недели назад и пока не побывавший ни в одном бою, просто завидовал ветерану-сержанту, успевшему уже заработать и Пурпурную дырку, и Серебряную звезду. Причем завидовал, возможно, даже не осознавая этого. Но Джо от того было не легче. Когда какой-то придурок постоянно срывает тебя, только прилегшего отдохнуть или собравшегося с друзьями перекинуться в картишки, по совершенно пустячному поводу и начинает грузить всякими глупостями – ну кому это понравится?
– Не знаю, – ухмыльнулся Сэм. Хотя он, как и лейтенант, был ирландцем, но, будучи таким же ветераном-сержантом и старым приятелем Банга, лейтенанта не одобрял. Что отнюдь не мешало ему потешаться над страданиями Розенблюма, у которого не было никакой возможности послать сопляка О’Коннела в задницу. Сэм был в курсе, что после первого же конфликта, случившегося прямо в день прибытия второго лейтенанта в роту «Браво», Розенблюма вызвал командир батальона майор Бабберидж и выдрал как бодливого козла. Он имел на это право, поскольку и сам воевал с января сорок второго да к тому же родился и вырос там же, где и Джо, – в Бронксе. Далее майор заявил, что, если мастер-сержант еще раз пошлет офицера куда подальше, то очень об этом пожалеет. А уж потом попросил: «Потерпи, Джо. Парень еще не был ни в одном бою. Оботрется…» И мастер-сержант ему это пообещал. Потому-то он и вынужден был стоически терпеть все выходки сопляка-лейтенанта, к ярко выраженному удовольствию своих старых приятелей.
Банг еще несколько мгновений полежал, мысленно прощаясь с желанием прихватить минуток сто, как он собирался, а затем с легким кряхтением встал с ящика, на котором с таким комфортом расположился.
– Присмотри за моими вещичками, Сэм, пока я поизображаю из себя дрессированную собачку.
– Без проблем, Банг, – отозвался Сэм. И, дождавшись, когда приятель скроется за ближайшей палаткой, тут же занял освободившееся место. Ну не пустовать же столь уютному уголку из-за того, что какому-то второму лейтенанту вновь потребовалось продемонстрировать старине Бангу, у кого в роте самые здоровенные яйца?
В палатку к лейтенанту мастер-сержант вошел, небрежно откинув полог ногой. О’Коннел оторвал взгляд от раскладного столика, на котором были разложены накладные и ротные платежные ведомости, и в упор уставился на Розенблюма. Некоторое время оба молча смотрели друг на друга. Второй лейтенант, похоже, ждал, что мастер-сержант отдаст ему доклад по всей форме, но о таком Банг с майором не договаривался. Вот еще, много чести этому сосунку! Поэтому лицо второго лейтенанта О’Коннела довольно быстро пошло красными пятнами.
– А ну-ка, мастер-сержант, отдайте мне честь! – слегка приглушенным от едва сдерживаемого возмущения голосом приказал молодой лейтенант.
– Хо, так вы звали меня, чтобы потренироваться во взаимном отдании чести, сэр? – осклабился Розенблюм. – Так лучше нам выйти на ту площадку перед палаткой командира батальона, на которой штаб-сержант Каллахен гоняет провинившихся.
– Мастер-сержант! – взревел лейтенант О’Коннел, но сумел обуздать свою столь типичную для ирландца ярость и продолжил уже на два тона ниже: – Я знаю, что вы ветеран и потому презираете меня как человека, еще ни разу не нюхавшего пороха, что вы, сержанты, считаете себя привилегированной кастой, что вы земляки с командиром батальона, и потому…
Но тут уж не выдержал Банг. Этот сопляк смеет попрекать его особыми отношениями с майором, хотя именно из-за этих, черт возьми, особых отношений он до сих пор и терпит всплески раздутого самомнения сопляка!
– Послушайте, сэр, – перебил лейтенанта мастер-сержант, – если у вас есть ко мне важное дело, так говорите. А слушать ваши бредни я не обязан.
Второй лейтенант вскочил на ноги:
– Вы… я… я подам на вас рапорт! Вы пойдете под трибунал! Я…
– Да сколько угодно… сэр! – рявкнул в ответ окончательно выведенный из себя Банг и выскочил из палатки. Эх, жаль, брезентовым пологом нельзя приложить так, чтобы у этого мальчишки зазвенело в ушах…
– Ну что, опять поцапались? – лениво спросил Сэм, когда мастер-сержант вернулся к своим ящикам, укрытым тентом, и пнул занявшего его место товарища в подошвы армейских ботинок.
Банг только выругался в ответ.
– А ты подшути над ним, – предложил старый приятель, скорешившийся с Бангом еще в учебной роте, в такой далекой отсюда Джорджии, где Розенблюм, тогда носивший только капральские нашивки, гонял новобранца Сэма. Уж ему-то было известно, как может пошутить старина Джо.
Помнится, Джо назначили на дежурство как раз перед Днем Благодарения. И надо ж было такому случиться, что в их подразделение позвонила какая-то из этих чопорных белых леди. В южных, бывших конфедератских, штатах таких много. Так вот, престарелая леди, мучимая приступом патриотизма, сообщила, что они с товарками были бы очень рады, если бы им прислали пятерых солдат, чтобы те разделили с ними праздничный ужин. Джо Розенблюм тогда даже облизнулся в предвкушении. После Перл-Харбора пожилые экзальтированные тетушки, ранее презрительно поджимавшие губы при виде человека, одетого в мундир «этих несносных янки», пришли в крайнее патриотическое возбуждение. Так что можно было ожидать, что прибывших на обед солдат накормят до отвала… Но следующая фраза собеседницы повергла Джо, тогда еще не носившего прозвище Банг, сначала в недоумение, а затем в ярость: «Только прошу вас, сержант, никаких евреев!»
Он едва не поперхнулся. Заявить такое нью-йоркскому еврею?! Но сбить Розенблюма с толку не так-то просто. Поэтому он твердо отчеканил в трубку: «Вас понял, мэм! Самолично проверю, чтобы их там не было!»
И выполнил-таки обещание. Толстый Том, возглавлявший откомандированную пятерку, потом долго зарабатывал себе на пиво, рассказывая, какое выражение лица было у отворившей им дверь благообразной белой леди в кухонном фартуке, когда она обнаружила у своего порога пятерку одетых в военную форму негров.
«О боже! – всплеснув руками, пробормотала ошарашенная леди. – Произошла какая-то ужасная ошибка…»
«Никак нет, мэм, – браво отрапортовал Толстый Том. – Наш сержант Розенблюм никогда не ошибается!»
Мастер-сержант скрипнул зубами:
– Уж я бы подшутил… Да уж… Да только если я подшучу так, как у меня руки чешутся, то майор Бабберидж мне этого в жизни не простит, а меньшего сопляк не заслуживает… Ладно, вали с моего места!
Сэм, нарочито кряхтя, сел и с хрустом потянулся. В этот момент из-за штабеля ящиков послышался голос часового:
– Эй, Банг! Тебя там комбат вызывает.
Розенблюм зло сплюнул:
– Ну вот, уже нажаловался.
Сэм ухмыльнулся и молча развел руками. Мол, и рад бы помочь, но нечем. А затем нагло поинтересовался:
– Ты не против, если я еще поваляюсь?
Но Банг его уже не слышал. Он развернулся, проверил ладонью, точно ли по центру лба расположена кокарда на пилотке, расправил складки на поясе и, стиснув губы в нитку, зашагал вперед. Майор Бабберидж – это не какой-то там сопливый второй лейтенант, это серьезно…
Майор ждал его в своей палатке. Когда Банг подходил к ней, штаб-сержант Каллахен, по уже установившейся привычке гонявший на утоптанном пятачке перед палаткой майора провинившихся солдат, оторвался от этого увлекательного занятия и ухмыльнулся Бангу. У мастер-сержанта екнуло сердце. Неужели папаша Бабберидж после рапорта сопляка О’Коннела так сильно разозлился, что отдал приказ Каллахену погонять его, Банга, по этому импровизированному плацу будто зеленого новобранца? Вот позору-то будет…
– Сэр!
– А, Банг, это ты? Заходи…
Второй лейтенант О’Коннел был здесь. Как, впрочем, и остальные офицеры батальона. И несколько самых старых и опытных сержантов. У Джо мелькнула мысль, что майор решил устроить ему выволочку перед всем командным составом батальона, но тут же пропала. Папаше Баббериджу для выволочки не нужна была никакая компания. Он и сам был способен так отодрать провинившегося – тому потом неделю казалось, что ему больно садиться…
– Итак, господа, – начал комбат, едва только Банг опустил свой сухопарый зад на раскладной стульчик, стоявший в самом дальнем уголке палатки, – поступил приказ грузиться на корабли. Через три дня мы отправляемся. И нам надо решить, что именно из того цыганского табора, в который превратился наш батальон, способно помочь нам лучше выполнить свою задачу. Потому что взять все, как бы этого ни хотелось некоторым присутствующим, – тут он обвел взглядом лица своих командиров, задержав его на некоторых из них, среди коих загорелая рожа Банга занимала отнюдь не последнее место, – мы не сможем.
И Банг понял, что его публичная порка откладывается. Похоже, второй лейтенант не выполнил угрозу и ничего не доложил комбату. Впрочем, особой радости это Бангу не доставило, потому что, как следовало из слов комбата, ему предстояло расстаться с большей частью того имущества, которое он все прошедшее время любовно собирал, будто птичка, зернышко к зернышку, выменивая у интендантов на дефицитное здесь виски или на джапанские трофеи. Тыловики всех армий во все времена очень неровно дышат к вещам, снятым в бою с трупов врагов. Возможно, потому, что сами не способны ни на что подобное…
Совещания майор Бабберидж устраивал всегда после получения приказа на выдвижение. И Банг участвовал в них вовсе не благодаря своей должности – он числился всего лишь заместителем командира взвода. Дело было в том, что полтора года назад мастер-сержант увлекся взрывным делом и за это время стал, как в шутку называл его майор, «секретным оружием батальона». Банг частенько проделывал с помощью взрывчатки путь там, где его не было, или поднимал в воздух позиции каких-нибудь особенно упорных джапов. Именно потому его «хозяйство» всегда было куда более объемным, чем у любого другого замкомвзвода…

* * *

Их батальон выбросили во второй волне десанта, когда парни, шедшие первыми, уже закрепились за узкую полоску пляжей, а очухавшиеся джапы успели подтянуть к занятым парнями из 2-й дивизии морской пехоты плацдармам резервы из глубины острова.
Прибрежную полосу они преодолели быстро. А вот как только углубились в джунгли, начались проблемы. В первый раз на ожесточенное сопротивление они наткнулись где-то в полумиле от побережья. Желтожопые оборудовали позиции на небольшой высоте, с которой хорошо простреливались все окружающие заросли. Наткнувшись на плотный огонь, батальон откатился назад и залег, огрызаясь выстрелами.
Джо Розенблюм некоторое время лежал за деревом, то и дело вытягивая шею и оглядываясь, а потом заприметил очень уютную ложбинку, куда почти не добивали очереди джапанского пулемета, и, ловко шуранув по-пластунски в сторону, скатился в нее.
Спустя пять минут там собралась довольно теплая компания. Первым к Бангу присоединился его приятель Сэм, затем по травяному склону съехал на заднице штаб-сержант Каллахен, за ним еще двое солдат-новобранцев, а последним в ложбинку сполз второй лейтенант О’Коннел. Молодой офицер весь перемазался в земле и траве, каска съехала на ухо, в глазах таился страх, но при этом он был здесь, на первой линии, и не проявлял поползновений притормозить и отсидеться в тылу. И Сэм, бросив на Банга изучающий взгляд, удовлетворенно кивнул, мол, похоже, сопляк не трус, а страх в глазах – чепуха, кто и когда не испытывал его в первом-то бою?
– Ну что, парни, вляпались? – глухо проревел штаб-сержант Каллахен. После контузии он слегка оглох на левое ухо и потому всегда говорил громче, чем остальные.
Второй лейтенант замер и настороженно прислушался. У него хватило ума не встревать в разговор ветеранов, но этот вопрос его определенно интересовал ничуть не меньше, чем их.
Банг ухмыльнулся:
– Да нет. Мы пока еще довольно близко от побережья. Большие парни помогут.
В этот момент в отдалении загрохотало. Второй лейтенант О’Коннел нервно вздрогнул. Сэм с довольным видом произнес:
– Ну все, макакам – крышка. В дело вступили большие парни.
– Не гони, старина, – отозвался Банг. – Когда это большие парни добирались до каждой норки? Они на то и большие, чтобы не замечать мелюз…
Тут уж поблизости шарахнуло так, что всех прямо подбросило. А новобранцы рефлекторно зажали уши. Руки лейтенанта О’Коннела тоже дернулись к ушам, но молодой офицер удержался и бросил короткий взгляд на сидящих кружком сержантов – не видел ли кто? Однако даже Банг сделал вид, что не заметил.
Это снаряды, выпущенные из корабельных орудий главного калибра, наконец-то долетели до берега.
– «Айдахо» приложил, точно, – уверенно заявил Сэм.
– Нет, старина, – проревел штаб-сержант Каллахен, – это не меньше чем «Норт Каролина». Для «Айдахо» слишком сильно.
– И ничего не сильно, – тут же вскинулся Сэм, – просто близкое накрытие. Четырнадцать дюймов – это, знаешь ли, тоже очень здоровая корова.
– Но это был разрыв шестнадцати – точно тебе говорю…
Разгореться спор так и не успел, потому что откуда-то издали донеслось:
– Приготовиться!..
Банг досадливо поморщился: залп корабельных орудий почти никак не отразился на частоте, с которой джапанские пулеметы молотили по их батальону. Похоже, корабли обрабатывали какие-то цели в тылу у желтожопых. Но им-то от этого какой прок? Впрочем, может, оно и к лучшему. Большие парни привыкли стрелять по целям размером с линкор, так что если один из их «чемоданов» прилетит на сорок ярдов ближе, чем расположены пулеметы «макак», то это для больших парней будет считаться точным попаданием. А вот батальону в этом случае очень не поздоровится. Так что пусть лупят куда-нибудь подальше в тыл желтожопым. Целее будем…
Впрочем, как выяснилось, совсем без поддержки их не оставили. Спустя минуту со стороны пляжа, на котором расположились морпехи из 2-й дивизии, донеслись завывания минометов. Банг расплылся в довольной улыбке. Вот это уже лучше…
Следующие полторы мили батальон преодолел довольно легко. После подавления пулеметов джапов батальон сбил неполную роту «макак», занимавшую почти не оборудованные позиции, и двинулся вперед под аккомпанемент залпов корабельных орудий… чтобы ровно через полторы мили наткнуться уже на оборудованный японский опорный пункт.
Первые очереди японского пулеметчика прозвучали внезапно, но оказались убийственно точны. Шедшее впереди отделение роты «Альфа» будто корова языком слизнула. Банг и Сэм успели рухнуть на землю и торопливо отползти в сторону, пока джапанская «мясорубка», установленная в умело оборудованном скальном доте, поливала огнем залегших «джи-ай».
– Вот черт, – выругался Сэм, оглядывая свое отделение, – Пита зацепила. Чертовы джапы, как ловко установили свою «мясорубку». Не подобраться и минометами не накрыть.
Банг никак не ответил на тираду приятеля. А что тут скажешь – все так и есть! Японский пулемет можно было достать только прямой наводкой. Но когда еще сюда дотащат на руках через джунгли хоть какое-нибудь орудие? По всему выходило: они тут застряли надолго.
– Хоть бы Господь разорвал эту макаку! – в сердцах выругался Сэм. – Ну или ты, Джо, устроил бы ему какой-нибудь Большой Банг!
И тут, перекрывая грохот джаповского пулемета, послышался знакомый рев штаб-сержанта Каллахена:
– Эй, Банг, майор зовет!
Мастер-сержант криво усмехнулся:
– Не знаю как Господь, а майор Бабберидж твои слова услышал, Сэм. – После чего подполз к самому краю валуна и замер, ожидая момента, когда у японского пулеметчика закончится лента и он займется ее сменой.
Майор Бабберидж лежал за стволом кокосовой пальмы, срезанным под корень близким разрывом крупнокалиберного орудия, и смотрел в бинокль на японские позиции.
– Сэр?
Майор оторвался от бинокля, вытер ладонью лицо и повернулся к мастер-сержанту:
– Ну что, Банг, видишь, что творится?
– Так точно, сэр.
– Этот пулемет у нас как заноза в яйцах. Сможешь его успокоить?
Банг ответил не сразу. Он присел за деревом, осторожно выставил голову из-за поваленного ствола. С того места, которое он занимал ранее, подступы к чертову пулемету было не разглядеть.
– Вот, глянь.
Мастер-сержант обернулся – майор протягивал ему бинокль. Банг благодарно кивнул и поднес оптику к глазам. На первый взгляд к пулемету было не подобраться. Левый фланг позиции примыкал вплотную к скале, а по центру и справа были открытые, полностью простреливаемые сектора. Нет, никаких шансов! Хотя… Мастер-сержант внимательно присмотрелся к скале. А если забраться туда? Это отсюда никаких шансов, а сверху, может, что и удастся разглядеть. Ну есть же у этого проклятого, вырубленного в скале дота тыл? А в тылу должен быть проход. Носили же чертову пулеметчику обеды, патроны должны подтаскивать, да и поссать же он куда-то выходит – не под себя же гадить? Вот куда-нибудь туда и можно будет швырнуть со скалы заряд помощнее. Ну там веревками как следует обмотать, чтобы не рассыпался при падении, – и швырнуть. Чтоб рвануло от души. Чтоб если даже и не уничтожить, то оглушить – тогда ребята смогут подобраться поближе и забросить в амбразуру гранату… Да, можно попробовать…
– Можно попробовать, – решительно сообщил майору Банг.
– Что тебе для этого надо?
– Пару-тройку парней покрепче, желательно из тех, кто умеет лазать по скалам, и несколько мотков веревки. Ну и прижать этих макак огнем, когда я буду карабкаться вон туда, сэр.
Майор бросил внимательный взгляд в указанном направлении, с сомнением покачал головой, но затем кивнул:
– Хорошо. Все будет. Людей возьми из роты «Альфа». У первого лейтенанта Бриггса во втором взводе есть сержант Луи. Он вроде как хвастался, что у него в башке не все в порядке, поэтому, вместо того чтобы пить виски и жарить симпатичных курочек, он в свободное время предпочитал лазать по скалам. Бери его, и если он знает еще таких же ненормальных – то и их тоже. И… Банг, я очень на тебя рассчитываю. Мы в полной заднице из-за этого пулемета. Не подведи меня.
– Да не волнуйтесь, сэр! – широко улыбнулся Розенблюм. – Первый раз, что ли? Я вобью этих желтожопых макак в землю. Вы только на всякий случай приготовьте еще пару ребят с гранатами, чтобы после моего взрыва они добавили макакам пару подарочков. Ну, для верности…
Сержант Луи оказался маленьким вертлявым итальянцем, сбежавшим в Штаты вскоре после того, как к власти в Италии пришел Муссолини. В их батальон Луи прибыл с последним пополнением, после ранения, которое заработал на Гуадалканале. Услышав о приказе майора, он покровительственно махнул Бангу рукой:
– Не волнуйтесь, мастер-сержант, у нас на Сицилии такие горы, что этот обломочек перед ними – тьфу. На подобные пригорки мы обычно ходим с девушками любоваться на закат.
Банг криво усмехнулся, но спорить не стал. Что толку спорить, если через полчаса все увидишь в деле? К тому же все итальянцы – сплошь рисовщики. Вечно выпендриваются.
– А еще такие любители полюбоваться на закат есть на примете?
– Таких, – гордо заявил Луи, – больше нет. Но тех, у кого при карабканье на этот холмик коленки не затрясутся, – еще парочка найдется. – И, обернувшись, он зычно проорал: – Эй, Дик, Мачо, давай ко мне! Майор Бабберидж задал нам работенку!
Приготовления к подъему на скалу закончили быстро. Ну да время не ждало. Батальон уперся в эту пулеметную точку как в пробку, и пока Банг не разберется с чертовым пулеметным расчетом, двинуться куда-то вперед нечего было и думать.
– Попрыгали, – коротко приказал мастер-сержант, когда все четверо выстроились у подножия скалы. И удовлетворенно кивнул: нигде ничего не съезжало и не цеплялось. – Ну… вперед! До заката еще далеко, и не уверен, что мы наверху задержимся настолько, что успеем на него полюбоваться, но роскошный вид на окрестности я вам гарантирую.
Первым в связке пошел Луи, за ним двинулся Мачо, кряжистый мексиканец из предгорий Сьерра-Мадре, решивший, что служба в армии позволит ему быстрее заполучить вожделенное американское гражданство, а уж за ним шел сам Банг. Замыкал связку Дик, родом из Монтаны, на гражданке промышлявший охотой на горных козлов и потому тоже имевший опыт восхождения на горные кручи.
Первую треть подъема они преодолели буквально за пять минут, а вот затем начались проблемы. Где-то на последней четверти путь вверх перекрывал небольшой карниз. Вероятно, опытные альпинисты с необходимым снаряжением взяли бы его на раз, но с опытными альпинистами на этом острове было плоховато, а со снаряжением – вообще полная задница. Так что с карнизом шедший первым Луи проваландался около получаса, дважды чуть не сорвавшись. Дальше дело снова наладилось, и все было хорошо… до того момента, пока Мачо не дернулся и едва не свалился на голову мастер-сержанту, мешком повиснув на веревке, которую держал уже забравшийся на самый верх Луи.
– Что с тобой, Мачо?
– Подстрелили меня, серж, – глухо отозвался мексиканец.
Луи присвистнул.
– Залезть сможешь?
– Смогу, – пропыхтел мексиканец, зажимая ладонью рану на плече. – Тут уже легко.
Но, как видно, ему на роду было написано окончить свои дни на этой скале. Потому что когда он, постанывая, снова начал карабкаться наверх, Банг услышал еще один шлепок и тело Мачо окончательно обмякло. А на макушку мастер-сержанта капнуло чем-то мокрым и горячим.
– Эй, серж, – спустя несколько мгновений послышался сверху голос Луи. – Я его долго не удержу. Так что поднимись к нему и обрежь веревку. Только сделай это после того, как ухватишься за нее как следует и обрежешь тот кусок, которым Мачо привязан к тебе, а то ухнете все вместе. Понял?
– Понял, – зло выпалил Банг, кляня себя за глупую идею, которая привела его на эту богом проклятую скалу. И какого дьявола полез? Нет бы заткнуться и спокойно сидеть, пока не подтянется поддержка – ребята с пушками или огнеметчики. Так нет – выпендриться захотелось, прозвище оправдать, легенды, которые о нем ходят по батальону, да что там по батальону, по всей их дивизии, мол, Банг даже сатане в аду может воткнуть под хвост хороший сосредоточенный заряд…
– И поосторожней там, – снова раздался голос Луи. – Похоже, Мачо снайпер достал.
– Да уж точно не Дональд Дак, – проворчал Банг, остервенело карабкаясь вверх.
До вершины он добрался совершенно без сил. Потому что прежде чем отрезать от связки труп Мачо, он, вися на одной руке, умудрился стянуть с мексиканца вещмешок со взрывчаткой. Японский снайпер несколько раз пытался отправить его вслед за Мачо. Дважды пули щелкали о скалу, а раза три впивались в мертвое тело. К счастью, патрон «арисаки» был куда менее мощным, чем «грантовский», так что достать Банга сквозь мешавший ему труп не сумел.
– И чего ты возился с этим мешком? – брюзжал Луи, торопливо подтягивая Дика. – И так навьючил на всех едва не сотню фунтов взрывчатки…
– Запасливый бурундучок переживет зиму, – шумно дыша, ответил ему мастер-сержант известной пословицей. – Мне надо достать пулемет, а я пока не знаю, сколько взрывчатки на это понадобится.
Луи хмыкнул и рывком вытянул на верхушку скалы мощную тушу Дика. Тот радостно осклабился, но почти сразу же его лицо исказила страдальческая гримаса, и он взвыл:
– А-а-а! Чертов желтожопый!
Луи сначала недоуменно уставился на приятеля, который вцепился в собственную ляжку… в самой верхней ее части… как раз там, где ноги теряют свое благородное название. А затем громко расхохотался.
– Опа! Дик, так эта макака успела послать тебе свой прощальный привет! – радостно орал он, разрывая перевязочный пакет. – И в такое место! Поздравляю! Представляю себе, как сестричке будет весело бинтовать тебе столь страшную рану. А как ты будешь объяснять ей, откуда она у тебя взялась? Это ж как героически надо бежать в атаку, чтобы заполучить себе рану в такое место! Клянусь, я бы хотел послушать историю, которую ты будешь рассказывать сестричке!
– Ладно, парни, – наконец отдышавшись, оборвал Розенблюм словесный поток итальянца. – Побалагурили – и хватит. Давайте-ка мне сюда взрывчатку и веревки. Папаше Бангу пора заняться тем делом, ради которого он согласился изображать из себя горную ящерицу.
Заряд мастер-сержант собрал быстро – ну да это дело привычное, – осторожно подполз к краю скалы и заглянул вниз. После чего грязно выругался. Нет, подход с тылу к доту имелся. К небольшому скальному козырьку, прикрывавшему дот с этой стороны, вела изрядно протоптанная тропа, являвшаяся продолжением той, по которой батальон и поднялся к перевалу. Вот только с этой стороны она резко сбегала вниз. Так что если он швырнет заряд, то, прежде чем догорит шнур, заряд успеет укатиться довольно далеко от дота. А значит, расчету пулемета не будет причинено никакого вреда.
– Что там, Банг? – насторожился Луи.
– Чертов склон, – мрачно отозвался мастер-сержант. – Ничего не получится – заряд скатится.
Луи присвистнул, скорчил огорченную рожу, щелкнул пальцами, потряс головой, короче, исполнил все, что можно было ожидать от итальянца в такой ситуации.
– И что делать?
Банг вздохнул:
– Пока ничего. Скину вниз записку на веревке. Пусть привяжут к ней несколько колышков или просто палок. Попробую сделать упоры, чтобы заряд не покатился. Может, получится…
Но первый заряд все равно скатился и рванул ярдах в сорока от скального уступа. А вот к ним вследствие неудачной попытки было привлечено внимание едва ли не сотни желтожопых, до сих пор предпочитавших стрелять в сторону залегшего батальона.
– И что теперь? – поинтересовался Луи, прижимаясь к верхушке скалы и жмурясь от мелкой каменной пыли, вышибаемой вонзающимися в скалу японскими пулями.
– Не знаю. Думать надо, – зло ощерился мастер-сержант. Но в этот момент вскинулся Дик, залегший за мелким скальным пальцем у дальнего от японцев края скальной верхушки.
– Минометы, – испуганно пробормотал он и сразу заорал во весь голос: – Минометы!
Луи и Банг переглянулись. Минометы в джунглях – самое поганое.
– По батальону бьют, – прошептал Луи.
Банг молча кивнул. Батальон растянулся вдоль широкой тропы, идущей по склону горы. И деваться с нее было некуда. Так что как только японские минометчики пристреляются, смерть начнет собирать среди ребят свою обильную жатву. Мастер-сержант несколько мгновений молча размышлял, отчаянно морща лоб, затем развернулся и начал лихорадочно связывать очередной заряд. Луи так же молча смотрел на него.
– Веревку, – бросил Банг, вешая подготовленный заряд себе на руку за веревочную петлю.
– Что ты задумал?
– Спустишь меня на ней вниз, а уж оттуда я сумею зашвырнуть взрывчатку прямо в глотку макакам.
– Да ты с ума сошел! – ахнул Луи. – Тебя же подстрелят, едва ты высунешься за обрез скалы!
– Не подстрелят. Видишь – стрелять уже перестали. Думают, что мы здесь забились в щелку и будем сидеть до конца боя. Так что проскочу. А вот если ребята будут все так же торчать на этой тропе, желтожопые положат полбатальона.
Луи несколько мгновений не отрываясь смотрел на Банга, а потом вдруг вскинул руки и потянул через голову форменную куртку.
– Ты что? – удивился мастер-сержант, увидев, как итальянец тесаком отхватил от нее оба рукава.
– Вот, возьми, обмотаешь ладони. Да потолще мотай, в несколько слоев. Потом возьмешь веревку и будешь пропускать ее в руках, а ногами отталкиваться от выступов скалы. Так быстрее получится. Понял?
Банг кивнул и, ухватив веревку, конец которой Луи торопливо обматывал вокруг здоровенного выступа скалы, протянул ему зажигалку. Луи непонимающе уставился на мастер-сержанта.
– Подожги заряд, – сурово приказал ему Банг и пояснил: – Внизу может не хватить на это времени… или возможностей.
Итальянец понял. Чтобы поджечь заряд, а затем метнуть его в дот, требуются две руки. Но не факт, что к тому моменту как мастер-сержант окажется внизу, они обе будут у него в рабочем состоянии…
– Ну, с Богом, – напутствовал его Луи.
– Не уверен, что у нас с тобой он один и тот же, – отозвался Банг.
– Ну, ты молись своему, а я помолюсь за тебя перед своим, – ухмыльнулся итальянец. После чего щелкнул зажигалкой и сразу же налег всем телом на свой конец веревки.
Несмотря на намотанные на руки рукава форменной куртки Луи, у самой земли мастер-сержант выпустил веревку, довольно чувствительно ударившись о землю ступнями. Потому что в конце спуска ладони припекло так, что он едва не взвыл. Но как бы там ни было, он стоял на земле, цел и невредим. А прямо перед ним зиял узкий ход, в котором виднелись потные спины японских пулеметчиков. Банг радостно оскалился и сорвал с руки заряд с догорающим бикфордовым шнуром.
– Банзай!
Банг размахнулся и скосил глаза. Прямо к нему несся японец, выставив вперед свою «арисаку» с примкнутым штыком. Он был близко, очень близко, так что мастер-сержант мог успеть сделать что-либо одно – или отскочить в сторону, или швырнуть заряд. И… Банг нагло ухмыльнулся в перекошенное узкоглазое лицо, а затем, с выдохом, как когда-то он швырял мяч в школьной бейсбольной команде, метнул заряд в узкий зев хода сообщения дота…

Глава 2

– Как будто и войны нет, – задумчиво произнес высокий, ростом за сто девяносто сантиметров, молодой мужчина со шрамом на лице, одетый в гражданское. Стоявший рядом с ним офицер в немецкой военной форме кивнул:
– Да, солнце, тишина и живописные будапештские улочки…
Рослый хмыкнул:
– Да, живописные и, на наше счастье, совершенно безлюдные. Будем надеться, что и дальше нам будет так же везти. Ребята уже на месте, фон Фолькерсам?
Если бы у сторонних наблюдателей возник вопрос об отношениях этих двоих, он был бы мгновенно снят, ибо то, как подобрался офицер, отвечая человеку в штатском, сразу показало, что рослый мужчина со шрамом, несмотря на гражданскую одежду, несомненно его командир.
– Так точно, герр майор. Рота заняла позиции в аллее неподалеку, а ваш шофер и унтер-офицер Гагге в форме люфтваффе уже расположились на скамейке в сквере, который занимает большую часть площади. Все на местах.
– Ну-ну, не так официально, капитан, – добродушно усмехнулся рослый. – Значит, и мне пора выдвигаться. Будем надеяться, что все обойдется без стрельбы. Во всяком случае, еще раз повтори мой приказ ребятам – не стрелять до крайней возможности. Если что, именно я открываю огонь первым. Понятно?
– Да, Отто! – коротко кивнул военный. Несмотря на вроде как озвученное разрешение рослого обойтись без официоза, он позволил себе лишь такое скромное проявление фамильярности.
Рослый пожал руку капитану и, развернувшись, зашагал к «мерседесу», припаркованному в трех шагах от них. Ловко уместив свое крупное тело в водительском кресле автомобиля, он завел двигатель и, умело развернувшись, двинулся вниз по улочке. Капитан фон Фолькерсам проводил его взглядом. С этой стороны за успех можно было не беспокоиться: его командир отлично водил машину.
Между тем «мерседес» выехал на площадь и, обогнув сквер, где на лавочке, вальяжно развалившись, сидели двое мужчин в немецкой военной форме, при взгляде на которых любой бы сразу понял, что парни в увольнительной, затормозил и довольно неуклюже подкатил к бровке, перекрыв при этом путь двум припаркованным у неприметного дома автомобилям – легковушке и грузовику с эмблемой Гонведшега. Причина подобной неуклюжести стала понятна спустя минуту, когда «мерседес» остановился, после чего из него вылез рослый, покачивая головой, обошел машину и поднял капот. Насторожившийся было шофер грузовика понимающе усмехнулся. Ну да, понятно, красавчик-неумеха из числа «мажоров», на что ясно указывают и отличный костюм незадачливого водителя, и марка, и модель автомобиля, попал в неприятную ситуацию. Можно было ожидать, что спустя некоторое время, попробовав традиционные средства «мажоров» – ну там постучать по колесу, протереть стекло или поправить зеркало, – этот богатенький повеса, которому самое место в окопах (вон какой здоровый!) и который благодаря деньгам и влиянию папаши избежал этой участи, отправится к нему просить помощи…
Еще какое-то время ничто не нарушало безмятежное спокойствие площади. Рослый «мажор» ковырялся в моторе, едва слышно поругиваясь себе под нос, водитель грузовика насмешливо пялился на него, двое немцев в скверике наслаждались теплым солнечным днем, но затем из крытого брезентом кузова грузовика спрыгнули два офицера в венгерской военной форме и, одернув кители, двинулись к скверу. Рослый на мгновение оторвался от мотора «мерседеса», бросил в сторону венгров быстрый взгляд и снова склонился над двигателем. Водитель грузовика нахмурился. Взгляд рослого ему как-то не понравился: уж слишком внимательный для того, кто должен быть сосредоточен на своей поломке. Однако никаких выводов из этого он сделать не успел, потому что в следующее мгновение из дома напротив показались двое немцев в форме полевой жандармерии и с решительным видом зашагали к дому, у которого были припаркованы все три машины.
Едва немцы приблизились к подъезду, из кузова грузовика раздалась очередь из пистолета-пулемета, кровавой строчкой перечеркнула шедшего последним жандарма. Он на мгновение замер и осел на брусчатку, словно тряпичная кукла. В то же мгновение все вокруг пришло в движение. Второй жандарм, уже поднявший руку, чтобы требовательно постучать в дверь, бросился к товарищу. Двое венгерских офицеров, прогуливавшихся по скверу, выхватили пистолеты и бросились вперед, стреляя на ходу по жандармам. В ответ на это рослый «мажор», копавшийся в двигателе «мерседеса», тоже выхватил револьвер и открыл огонь по приближающимся венграм, громко ругаясь по-немецки, что тут же устранило всякие сомнения в его национальной принадлежности. На него тотчас перенес прицел автоматчик, продолжавший стрелять из кузова грузовика. По автоматчику открыли огонь двое немецких солдат, до того сидевших на лавочке в сквере. Сейчас они вскочили, кинулись к водителю «мерседеса», и автоматчик сразу отвлекся на них…
Огневое преимущество в этой схватке явно оказалось на стороне венгров. Против четырех немецких пистолетов и револьверов венгры выставили пять пистолетов и пистолет-пулемет. Так что уже через несколько секунд один из подбегавших немцев получил в бедро пулю из пистолета-пулемета и, хотя не упал, но захромал, резко снизив скорость. Спрятавшийся за открытой дверцей «мерседеса» рослый, на мгновение прервавшийся, чтобы подать громкий сигнал свистком, извлеченным из кармана пиджака, перенес огонь на кузов грузовика, стараясь если не пристрелить, то хотя бы отвлечь автоматчика. И это ему удалось. Автоматчик перестал поливать свинцом немцев, приближающихся со стороны сквера, и переключился на «мерседес», за минуту превратив его бока в решето. Однако положение немцев любой сторонний наблюдатель явно назвал бы критическим. Еще несколько минут такой перестрелки, и с ними будет покончено…
Но тут из ближайшего переулка послышался гулкий топот. Спустя несколько мгновений на площадь начали выскакивать солдаты в пятнистых комбинезонах войск СС, возглавляемые тем самым капитаном фон Фолькерсамом, с которым рослый беседовал перед тем, как сесть в «мерседес» и отправиться на эту площадь. И положение сторон тотчас изменилось на сто восемьдесят градусов. Венгры, огрызаясь редкими выстрелами и короткими очередями, ретировались под арку соседнего дома. Рослый, до того момента под плотным огнем противника рисковавший только на долю секунды высунуть голову из-за «мерседеса», на этот раз приподнялся и окинул цепким взглядом всю картину. А затем коротко пролаял приказ. Сразу после этого все трое оставшихся на ногах немцев из числа той пятерки, что первой вступила в бой, подхватили под руки тяжело раненного жандарма и второго, с пулей в бедре, и, рывком преодолев десяток метров, отделявших их от дверей, куда собирался постучать жандарм, перед тем как венгры открыли огонь, ввалились в дом. Хлипкий замок не выдержал мощного удара ноги рослого, так что у дверей они задержались всего лишь на долю секунды…
Подошедшее к немцам подкрепление между тем довольно умело рассредоточилось по площади, используя в качестве укрытий углы домов, массивные боковины лавочек, чугунные и бетонные вазоны, даже бордюры, и непрерывно поливало огнем арку того дома, в котором скрылись венгры, а также его окна. Так что ответный огонь венгров практически иссяк.
И в это мгновение с едва слышным в грохоте выстрелов скрипом распахнулись окна второго этажа того дома, куда вломились пятеро немцев, первыми вступившие в бой. Стрельба прекратилась. Кого бы немцы ни собирались захватить в этом доме, похоже, он сейчас попытается прорваться. Руководителю операции необходимо принять быстрое и точное решение…
А в следующее мгновение из вышибленных ногой рослого дверей вылетела граната, взрыв которой обрушил арку и створки кованых ажурных ворот, ведущих во двор. И это означало, что, если даже беглецы выпрыгнут из окна второго этажа, быстро выбраться на площадь и воспользоваться какой-нибудь из трех стоящих у дома машин они не успеют…
Спустя пять минут из дверей на площадь, которую уже полностью контролировали эсэсовцы, вынесли два отчаянно брыкающихся тела, завернутых в ковры, и закинули их в кузов грузовика с эмблемой Гонведшега. Рослый, появившийся из дома вместе с людьми, несущими тюки, жестом подозвал к себе капитана, командовавшего эсэсовцами:
– Отлично, фон Фолькерсам. Вы очень вовремя. Операция закончена. Сажайте людей в грузовики и побыстрее увозите их отсюда, пока венгры не опомнились.
– А вы, герр майор?
– Я? – Рослый ухмыльнулся. – Я на всякий случай провожу ребят с нашим призом. Ну, мало ли что… У тебя же была еще одна легковая машина?
Капитан понимающе усмехнулся и кивнул в сторону, откуда слышалось завывание моторов:
– Да, «Опель-Капитан». Мой шофер сейчас должен подогнать ее вместе с грузовиками для роты.
– Вот и отлично. Я возьму твой «опель». А ты скажи своему шоферу, чтобы глянул, как там мой «мерседес». Если сможет стронуться с места – захватите, а если нет – не задерживайтесь. К тому моменту, как наши ребята загрузятся в кузовы, здесь не должно остаться никого из наших. Понятно?
– Так точно, герр майор!
Через две минуты грузовик и «Опель-Капитан» тронулись с площади. Однако едва они успели проскочить пару узких улочек и выехать на очередную небольшую площадь, рослый глухо выругался: навстречу им быстрым шагом двигались не менее трех рот Гонведшега, явно привлеченные яростной перестрелкой. В голове майора промелькнула картина, как венгры выбегают на оставленную ими площадь и открывают огонь по его парням, сидящим в грузовиках и потому лишенным возможности маневра. Он решительно крутанул руль, перекрывая движение колонне венгров.
– Кто здесь старший? – рявкнул он, вылезая из кабины и натягивая на лицо самое наглое из доступных ему выражений.
Следовавший во главе колонны венгерский офицер встал как вкопанный и развернулся к рослому.
– В чем дело? – произнес венгр на не очень правильном, но вполне понятном немецком.
– Остановите ваших людей. Там, наверху, неописуемая сумятица! Никто не знает, что происходит. На вашем месте я сначала сходил бы посмотреть сам.
Офицер нахмурился и отдал громкую команду на венгерском, отчего колонна солдат остановилась. Венгр, наморщив лоб, бросал взгляды то вверх по улице, куда они двигались до остановки, то на этого немца, столь внезапно возникшего на его пути, но рослому было наплевать. Он стоял рядом, с затаенной радостью считая, как мчатся мгновения. Вот прошло десять секунд, двадцать, минута… Еще немного – и его ребята беспрепятственно уберутся с площади.
– Кто вы такой? – наконец спросил венгр.
Рослый развел руками:
– Просто проезжал мимо. Извините, я спешу. – Он широко улыбнулся и ловко вбросил свое крупное тело в салон не слишком-то большого автомобиля. Спустя еще полминуты об «Опель-Капитане» напоминала только медленно развеивавшаяся вонь от не слишком качественного бензина…

* * *

– Поздравляю с успехом, мой дорогой Отто! – такими словами поприветствовал рослого майора, уже переодевшегося в форму, генерал Венк, когда тот вошел в его кабинет, располагавшийся в отеле на вершине одного из многочисленных холмов Будапешта. – Вы взяли и эмиссаров Тито, и Николаса фон Хорти, сынка регента, и его приятеля Бронемица. Отличная работа!
Майор склонил голову:
– Благодарю вас, мой генерал. Как на это отреагировал адмирал Хорти?
– Пока неизвестно, – сдержанно отозвался Венк. – Но положение явно обостряется. Некоторое время назад мне звонил наш военный атташе. Он пытался выехать из Замка на Горе, но всюду натыкался на венгерские посты, которые не разрешали ему проезд. Так что он вынужден был вернуться в посольство. А сейчас, похоже, прервалась и телефонная связь.
– Мне представляется, что это уже можно рассматривать как «недружественный акт», – хищно усмехнулся майор.
– О да, – кивнул генерал. – И обергруппенфюрер так жаждет использовать свою «малышку»…
Собеседники понимающе переглянулись. Обергруппенфюрер СС Бен-Залевски, присланный в Будапешт Генеральным штабом фюрера, а до этого крайне жестоко подавивший восстание поляков в Варшаве, приволок за собой огромную мортиру калибра шестьдесят пять сантиметров, которую до того момента использовали только против мощных казематов Севастополя и, собственно, в подавлении варшавского восстания. Теперь он просто мечтал обрушить ее мощь на венгров. Но большинство офицеров и генералов из командования немецких частей, расквартированных в Будапеште, изо всех сил противились этому. Ибо, если до использования чудовищного орудия сохранялась возможность заставить адмирала Хорти и его правительство отказаться от планируемого ими сепаратного мира с русскими, который мгновенно ставил под удар дислоцированную в Венгрии миллионную немецкую армию, то вступившая в дело «малышка» обергруппенфюрера уже никаких шансов на восстановление нормальных отношений с венграми не оставит.
– Ну, будем надеяться, что, если даже обстановка максимально обострится, ваши парни, мой дорогой Отто, справятся с ситуацией без привлечения столь «тяжелых» аргументов.
– Мы сделаем все, что в наших силах, господин генерал!
Следующие несколько часов прошли в ожидании, но в четырнадцать часов в штабе появился обергруппенфюрер Бен-Залевски. В его глазах горело мрачное торжество.
– Ну наконец-то! Наконец-то эти мадьяры показали свое истинное лицо! Вот полюбуйтесь! – Он взмахнул каким-то листком.
– Что это? – спокойно спросил генерал Венк, протягивая к листку руку.
– Это подтверждение моего мнения о предательстве адмирала. Вот полюбуйтесь – по венгерскому радио сообщают, что Венгрия только что заключила сепаратный мир с Россией! – Бен-Залевски резко развернулся к майору. – Надеюсь, теперь ни у кого нет возражений против самых беспощадных мер, которые следует немедленно применить к венграм? Если они откроют русским проходы в Карпатах, весь южный фланг наших войск ожидает катастрофа!
Майор промолчал, лишь бросил красноречивый взгляд на генерала Венка. Тот несколько мгновений разглядывал текст на листке, который с таким пафосом швырнул на стол обергруппенфюрер, а затем осторожно произнес:
– И все-таки я пока против наиболее жестких мер. Предлагаю на первом этапе объявить тревогу в городе и окружить Будберг нашими частями. Например, двадцать второй дивизией СС. А также занять вокзалы, почту, телеграф, телефонные и радиостанции и важнейшие общественные здания… Майор Скорцени!
– Да, герр генерал!
– Вы готовы приступить к вашей операции немедленно?
Майор выпрямился во весь свой немалый рост.
– Конечно, герр генерал, но… – Он бросил настороженный взгляд на обергруппенфюрера, однако решился продолжить: – Я бы с ней не торопился. Сначала стоило бы выяснить настроения венгерских частей на фронте. Если венгры повсеместно настроены на капитуляцию, захват Замка на Горе ничего нам не даст, кроме обострения отношений. И тогда нам все равно придется выводить войска из страны, но уже под огнем венгров, ставших нашими противниками. Если же эти настроения пока ограничены самим Будбергом – все еще можно изменить.
Генерал Венк кивнул:
– Да, пожалуй… Я немедленно распоряжусь отправить делегата связи к венгерскому командованию на Карпатском фронте. Думаю, мы будем иметь необходимую информацию уже к вечеру сегодняшнего дня. В крайнем случае – завтра утром. Вы будете готовы к атаке утром?
– Так точно, герр генерал.
Обергруппенфюрер сердито насупился:
– Я гляжу, вы тут спелись! Стыдно, майор. Вы же начинали в СС, откуда столь непонятная мягкотелость?
Отто Скорцени зло нахмурился:
– Я всего лишь стараюсь с максимальной эффективностью выполнить задачу, поставленную передо мной фюрером. А она заключается в том, чтобы сохранить венгров в числе наших союзников, а не дополнить ими число наших противников. Расстреливая венгров направо и налево и разрушая их столицу, мы вряд ли добьемся этой цели.
Бен-Залевски смерил оппонента злобным взглядом и, резко развернувшись, двинулся к двери. У порога он остановился и раздраженно произнес:
– Хорошо, я даю вам два дня. Если за это время вы не добьетесь результата, я начну действовать теми методами, которые уже доказали свою эффективность.
Вечером пришло сообщение, что направленный на Карпатский фронт делегат связи опоздал: командующий венгерскими войсками вместе со своими офицерами и секретарями успел перейти к русским. Однако к обоюдному удивлению, ни объявление капитуляции, ни бегство командования почти никак не отразились на настроении венгерских частей. Делегат связи докладывал, что практически повсеместно венгерские части продолжают удерживать позиции. Но все могло измениться, если в войска из штаба Гонведшега поступил бы новый приказ о капитуляции. Штурм Замка на Горе становился неминуем…
– Итак, подведем итоги… – Голос майора Скорцени, склонившегося над туристским планом центральной части Будапешта, густо покрытым карандашными значками, образовавшими поверх него как бы вторую, гораздо более подробную и точную карту, был глух и напряжен. – Мы наносим концентрический удар одновременно несколькими отрядами. Нас усилили ротой танков «Пантера» и ротой новейших танков «Голиаф». Последние, по существу, – сухопутные торпеды, поскольку управляются дистанционно и имеют в передней части заряд мощной взрывчатки. Отличное средство для преодоления баррикад и проделывания проломов в стенах. Батальон венских курсантов начнет движение по садам, покрывающим южный склон Горы. Задача сложная, поскольку там обнаружено несколько пулеметных огневых точек. Один из отрядов моего особого батальона, поддерживаемый танком, нанесет удар вдоль по западной подъездной рампе, чтобы захватить один из боковых въездов в Замок. Часть 600-го батальона парашютистов СС пройдет по туннелю, выкопанному под подъемным мостом, и просочится в здания, в которых находятся военное министерство и министерство внутренних дел. Остальные люди из моего батальона, основная часть батальона парашютистов СС, четыре танка, а также «Голиафы» останутся под моим началом для атаки на Венские ворота и Замок. Что же касается парашютистов из люфтваффе, то я их оставляю в резерве на случай непредвиденных осложнений. Начало атаки – шесть утра. Вопросы?
– Герр майор!
Рослый разогнулся. Его окликнули из коридора. И судя по тому, что он велел охране не отвлекать его от совещания, если не возникнут какие-то серьезные причины, таковые причины возникли.
– Я сейчас, – бросил он своим офицерам…
Вернулся майор Скорцени спустя почти два часа.
– Прибыл венгерский генерал из военного министерства, чтобы вступить с нами в переговоры. Похоже, они и сами смущены таким резким поворотом Хорти по отношению к нам, так что наша встреча прошла в почти дружеской обстановке. Хотя я сказал ему, что не вижу смысла ни в каких переговорах, пока регент не аннулирует свой сепаратный мир с Россией.
– Это как-то повлияет на наши планы, герр майор?
Рослый усмехнулся:
– Я думаю, нет. Я в принципе назначил срок, к которому венгры должны в знак серьезных намерений нормализовать обстановку, убрать все мины и баррикады, преграждающие движение по Венскому шоссе, и снять ограничения на передвижение сотрудников нашего посольства, но я бы не очень рассчитывал на то, что они исполнят наши требования. Хотя, судя по настроению этого венгра, они не нацелены на жесткую конфронтацию с нами. И это дает нам шанс захватить правительственный квартал с наименьшими потерями. Что очень хорошо. Ибо чем больше трупов между нами и венграми, тем сложнее достигнуть примирения. А именно оно – наша главная цель. Так что открывать огонь – только в ответ. И старайтесь просто связать венгров огнем, по возможности не убивая их. Все понятно?
– Так точно!
– И вот еще что… – Отто наморщил лоб, задумчиво пожевал губами, а затем решительно произнес: – Мой отряд двинется вверх на грузовиках, колонной.
Офицеры переглянулись. Если венгры откроют огонь, солдатам в грузовиках не поздоровится. Майор вздохнул:
– Понимаю всё… Но это шанс быстро добраться до цели. Если мы двинемся цепью, то венгры почти неминуемо откроют огонь, а так… есть шанс. К тому же в моей колонне пойдут танки. Надеюсь, вид наших «Пантер» сможет остудить немногие горячие головы.
– Если их действительно будет немного, – едва слышно пробормотал капитан фон Фолькерсам.
До половины шестого утра никто не ложился. Темная громада Будберга молчаливо возвышалась на фоне светлеющего неба. В пять сорок пять Отто Скорцени подошел к грузовику, стоявшему в голове колонны, и, вспрыгнув на колесо, заглянул в кузов:
– Ну как вы тут?
– Все в порядке, герр майор, – отозвался один из пятерых унтер-офицеров, сидевших в кузове. Кроме обычного вооружения, принятого в особом батальоне майора и состоящего из пистолета-пулемета и гранат, каждый из унтер-офицеров был вооружен новейшим оружием под названием фауст-патрон. И всем было интересно, как покажет себя новое оружие, объявленное доктором Геббельсом истинным вундерваффе, призванным остановить русские танки. Как там сложится с русскими танками, пока было непонятно, но вот шанс испытать фауст-патроны на венгерских сегодня мог вполне представиться. А если вундерваффе окажется очередной выдумкой доктора Геббельса – что ж, на этот случай у них есть старые добрые связки гранат…
Майор вскинул к глазам запястье левой руки, на котором блеснул браслет часов. Пять пятьдесят девять. Пора. Он развернулся к колонне и сделал круговой жест. Спустя несколько мгновений взревели моторы грузовиков, и почти сразу в гул автомобильных моторов вплелся рев танков. Еще через десять секунд колонна медленно, поскольку дорога вела круто вверх, тронулась в путь.
Отто сидел рядом с водителем первого грузовика, напряженно вслушиваясь и время от времени высовываясь из окна и бросая напряженный взгляд назад, на колонну. Только бы не нарваться на мину. Неспешно приближалась массивная арка Венских ворот. Ворота были перегорожены баррикадой, в середине которой оставлен проход. Рядом темнели силуэты венгерских солдат.
– Прямо, – глухо приказал майор, осторожно извлекая из кобуры револьвер, который он предпочитал и вальтеру, и парабеллуму.
Водитель чуть надавил на газ. Венгры до самого последнего момента продолжали оставаться на местах, молча смотрели на приближающийся грузовик, а затем, все так же не проронив ни звука, сделали по шагу назад, освобождая проход. Майор шумно выдохнул и расслабил руку, державшую пистолет. Пока все идет как хотелось…
Когда колонна преодолела крутой подъем, справа показалась казарма Гонведшега, перед воротами которой, защищенные баррикадой из мешков с песком, были установлены два пулемета. Майор нервно сглотнул. Кинжальный огонь из пулеметов по кузовам грузовиков, переполненным солдатами, защищенными всего лишь тонким брезентом, мог бы в пару минут покончить со всей его колонной. Но пулеметы остались позади, так и не сделав ни единого выстрела. До Замка еще едва ли километр… И вдруг раздался глухой взрыв, затем второй. Похоже, это парашютисты СС пробивают себе дорогу по тоннелю. Майор напрягся, прислушиваясь, не взорвется ли утро грохотом автоматных и пулеметных очередей. Но все было тихо. В этот момент колонна выскочила на площадь перед Замком. Там, грозно направив дула на колонну, замерли три венгерских танка. Секунда, другая… и тут первый из венгерских танков медленно поднимает орудие вверх, показывая, что не будет стрелять! Есть!
Перед замковыми воротами высится баррикада из строительного камня высотой несколько метров. Майор коротко командует водителю, приказывая остановиться, открывает дверь и выпрыгивает из еще не до конца остановившейся машины. Его рослая фигура отлично видна защитникам баррикады на фоне уже совсем светлого неба, но со стороны Замка не доносится ни единого выстрела. Майор понимающе хмыкает. Что ж, если так, то и мы будем по-немецки вежливы… Он подскакивает к следующей за его грузовиком «Пантере» и бьет рукояткой пистолета по башне.
– Эй, там, внутри!
– Слушаю, герр майор, – почти сразу отзывается танкист, высунув голову из башенного люка.
– Можешь снести эту баррикаду?
Танкист окидывает командира операции недоуменным взглядом. Зачем? Ведь «Голиафы» следуют в колонне как раз для такого случая – один залп, и всё… Но затем его лицо озаряет понимание: раз венгры не стреляют по ним, значит, и им самим не стоит начинать боевые действия.
– Так точно, герр майор. Сделаю.
«Пантера», взревев двигателем и выплюнув струю черного дыма, устремляется на баррикаду. Майор сопровождает ее взглядом, а когда стальная громада ударом своих сорока с лишним тонн выносит преграду из проема ворот, оборачивается к грузовикам и командует высадку. Все, прогулка на колесах закончена. Теперь дело за ногами…
Сквозь ворота они просачиваются по обеим сторонам «Пантеры» – та замерла в проеме, грозно поводя длинным дулом пушки. Уже в дверях навстречу попадается какой-то венгерский полковник, пытается вскинуть револьвер и открыть стрельбу. Но капитан фон Фолькерсам ударом плеча опрокидывает его на пол. Все идет по плану. Никакой стрельбы, пока командир не разрешил… Солдаты во главе с майором быстро взлетают на второй этаж, но едва лишь они вступают в коридор, из-за ближайшей двери раздаются пулеметные очереди. Судя по звуку и по тому, что пули не хлещут по коридору, стреляют по кому-то на улице. Унтер-офицер Хольцер плечом вышибает дверь и, сделав громадный прыжок вперед, хватает пулемет, выкидывает его в окно. Пулеметчик, лежавший за пулеметом на столе, придвинутом к самому окну, оторопело падает на пол и изумленно пялится на бегущих по коридору немцев. Между тем майор громко командует какому-то венгерскому лейтенанту, высунувшемуся на шум из двери, вереницы которых тянутся по обеим сторонам коридора:
– Немедленно ведите нас к коменданту Замка!
Венгр на мгновение оторопело замирает, но затем под требовательным взглядом майора послушно покидает свое убежище и устремляется по коридору. Замок заполняется топотом и приглушенными командами на немецком. Наконец лейтенант останавливается у высокой двустворчатой двери. Майор быстрыми жестами отсылает несколько солдат занять позиции в обеих концах коридора и решительно распахивает дверь. Навстречу ему, едва не столкнувшись лоб в лоб, выскакивает генерал Гонведшега.
– Полагаю, вы комендант Замка? Требую у вас немедленной капитуляции! Вы один будете ответственны за кровь, которая может напрасно пролиться, если вы откажетесь сдаться. Пожалуйста, потрудитесь принять решение сейчас же.
Генерал ошеломленно замирает. И в этот момент раздаются выстрелы…

Глава 3

– Товарищу старший лейтенант!
Старший лейтенант Воробьев с силой воткнул лопату в глинистый бруствер и обернулся, вытирая рукой обильно выступивший на лице пот.
– Что, Перебийнос?
– Так я… это… – Старшина машинально поправил свой ППС (единственный, кстати, в роте), к которому он относился с нескрываемым трепетом. – Доложить треба.
– Обнаружили чего?
– Точно так, товарищу старший лейтенант, – кивнул старшина. Своего ротного он уважал. Правильный мужик. Хоть и молодой, а нахлебался всего и много. И сам в разведчиках отходил. Восемь раз в тыл фашистам забрасывали. Дважды похоронка домой приходила. И на снайперском счету у этого фронтового производства старшего лейтенанта, получившего первую, младлеевскую звездочку на погоны еще в ноябре 1941-го, было девяносто четыре фашиста. Шестерых не хватило до Героя… – Немчура уже на том берегу.
– Уверен? – Воробьев развернулся в сторону блестевшей за кукурузным полем ленты реки, прекрасно видимой с этой небольшой высоты, где его рота торопливо окапывалась. Сразу за рекой тянулось кукурузное поле, за которым начинался лес. Ну, по местным меркам. В его родной Рязани это считалось бы в лучшем случае перелеском…
– Ось там, товарищу старший лейтенант, – начал доклад старшина, указывая рукой, – птицы дюже гамкали. А туточка треск слышен был. Вроде как кто ветки ломал. И будто б пилы слышно. Но сторожко так, тихонько пилють…
– И вы с этой стороны услышали? – недоверчиво переспросил Воробьев.
Старшина замялся.
– Ну… почти, товарищу старший лейтенант.
– На ту сторону плавали? – нахмурился командир роты. – Я ж запретил.
– Та мы так, тихонько, – потупился старшина, – трохи-трохи… Та и не зазря ж. Я ж еще главного не баял. Вон на тому бугорку стеклышки сверкали.
– Стеклышки? – насторожился Воробьев.
– Точно так, товарищу командир, стеклышки.
– А откуда засек?
– Ось оттуда…
Старший лейтенант Воробьев некоторое время всматривался в противоположный берег, прикрываясь от солнца ладонью. День клонился к концу, поэтому солнце било прямо в глаза и ничего разглядеть на противоположном, западном берегу реки было нельзя. В принципе немцы прорывались из котла как раз на запад, и, по идее, солнце должно было бы находиться за спиной бойцов его роты, но именно в этом месте отроги Карпат делали финт, вследствие которого выход фашистов к перевалу был возможен только фланговым маневром. Так что на этот раз природа оказалась за фашистов. Не то, что зимой сорок первого. Но русских в сорок четвертом уже было никак не смутить подобными вывертами…
Ротный опустил ладонь и витиевато выругался. Перебийнос уважительно качнул головой. Старший лейтенант Воробьев ругался очень редко, а подобную семиэтажную конструкцию старшина слышал от него в первый раз. Нет, причины для ругани он понимал ясно. На таком расстоянии и при подобном угле падения солнечных лучей стеклышки, замеченные в указанном старшиной месте, означали отнюдь не очки, даже не бинокль и не прицел снайперской винтовки, а стереотрубу. И это означало, что противник не только уже рядом, но еще и обладает поддержкой артиллерии. Так что отрытые ротой окопы и вообще весь район обороны окажутся слабой защитой. Лучше, чем никакой, конечно, но слабой – от немецких-то 10,5-сантиметровых гаубиц и при отсутствии своей артиллерии, способной вести контрбатарейную борьбу, что означало возможность для немцев подтянуть свои орудия максимально близко к переднему краю и садить снаряды прямо в их не слишком глубокие окопы. Полный-то профиль они отрыть точно не успеют… Этак потеряют от трети до половины личного состава еще до начала немецкой атаки. А фрицев на них перло до черта.
– Ладно, – переходя с командного на литературный русский, закончил свою тираду ротный. – Понятно все. Ты давай-ка, старшина, пришли ко мне командиров взводов, а сам передохни пока. Часок. А потом у меня для тебя работа будет.
Старшина степенно кивнул и быстро, но этак небрежно, вразвалочку, ну как положено разведке, двинулся вниз по склону небольшого холма, на котором ротный вместе со всеми трудился над оборудованием своего КНП. Траншеи взводов располагались метров на шестьдесят ниже по склону, а ход сообщения они уже точно отрыть не успеют.
Приказ остановить прорыв немцев, пробивающихся из котла на запад, к американцам, поступил старшему лейтенанту Воробьеву в полдень. Его рота, выдвигающаяся вослед ушедшей далеко вперед 72-й Гвардейской стрелковой дивизии Красной Армии, как раз остановилась на привал в румынской деревеньке. Ротный с взводом управления расположился в деревенском гаштете, остальные подразделения рассосались по окрестным дворам. Немецкой авиации особенно не опасались, но светиться на улице ротный своих бойцов давно отучил (сам-то он приобрел эту привычку уже давно, в тяжелом и страшном сорок первом)…

* * *

…Только успели сесть, опрокинуть первый стакан слабенького румынского домашнего вина, закусить куском колбасы и ложкой мамалыги, как на стойке гаштета затрезвонил телефон. Заросший до бровей густым черным волосом трактирщик, все это время опасливо поглядывавший на расположившихся за столами его заведения солдат, ошарашенно вскинулся и, бросив на русских еще один опасливый взгляд, протянул руку к телефону.
– Ты гляди, – поразился младший лейтенант Ковалевич, командир взвода ротных минометов, – телефон у них тут.
– Так это ж, товарищу младший лейтенант, – отозвался командир разведчиков старшина Перебийнос, – туточки фольварк рядышком. Мабуть, оттуда провели.
– Уже пошарил? – прищурился ротный, сразу же верно оценив озвученную разведчиком информацию.
– Та трохи, – смутился старшина. – И нету там ничого. Всё кляты фрицы вже пограбили. Даж патефону немае.
– А был? – усмехнулся ротный замполит.
– Пластинки е, значить был, – поделился старшина выводом из оценки оперативной обстановки.
Но тут у столика нарисовался испуганный трактирщик и взволнованно залопотал по-своему, размахивая руками.
– Чего это он? – недоуменно произнес замполит. – Денег, что ль, требует? Так мы… это…
– Погоди, – прервал его ротный, – чего-то он в сторону телефона пальцами тычет. Может, меня?
Замполит рассмеялся:
– Да ты что, Иван? Ну кто мог знать, что мы остановимся на обеденный привал в этой деревушке? Их же здесь до черта. Через пару верст следующая будет.
Но старший лейтенант уже поднялся из-за стола и решительным шагом направился к лежащей на стойке трубке телефонного аппарата.
– Слушаю.
– Командующий 52-й армией генерал-лейтенант Коротеев. С кем я говорю?
Ротный ответил не сразу. Представившийся генерал действительно носил фамилию командующего 52-й армией, соседней с той, в которую входила 72-я Гвардейская стрелковая дивизия, чей тыл и был вверен под охрану их 239-му батальону НКВД. Но самого генерала Коротеева старший лейтенант Воробьев никогда не видел и голоса его не слышал. Так что первой его реакцией было – провокация!.. Но с другой стороны, какая-то глупая провокация получается. Командующий армией выходит на связь с командиром роты – нелепость! Слишком далеки уровни подчиненности. Может, чья-то шутка?.. Да тоже какая-то глупая.
И он решил не спешить с выводами.
– Командир первой роты 239-го отдельного батальона войск НКВД старший лейтенант Воробьев.
– НКВД… Вот, значит, как. – Голос в трубке прозвучал немного смущенно, но затем вновь набрал уверенность: – Вот что, старший лейтенант, ты с какого года воюешь?
– С сорок первого, товарищ генерал, – осторожно отозвался ротный.
– Ну, значит, опытный. Слушай сюда. Немцы прорвали внутреннее кольцо котла. И двигаются от Поприкани прямо на тебя. Большими силами. Пехота, минометы, бронетранспортеры, возможно даже танки. Хотя авиаразведка их не обнаружила. Никого, кроме тебя, у меня в этом районе нет. Ближайшие подкрепления, которые я смогу перебросить, подойдут только к рассвету. Если ты их не остановишь… – Генерал замолчал.
Ротный переваривал информацию. В принципе останавливать прорвавшиеся войска противника – совершенно не их задача. Они – НКВД, то есть войска охраны тыла. Их задача – ловить диверсантов, шпионов и мелкие группы разбежавшихся гитлеровцев. А тут… С другой стороны, если все так, как говорит этот незнакомый генерал, немцы вполне могут вырваться из котла. И если это произойдет – никто не будет разбираться, НКВД ты или не НКВД и какие перед тобой стоят задачи. Ты – воинское подразделение, на тебя идет враг – стой насмерть. Старшина Воробьев свой первый бой в этой войне принял, поднимая своих бойцов в лобовую атаку на огрызающуюся огнем окраину подмосковного Юхнова. У него-то за спиной уже была финская, которую он начал рядовым, а закончил сержантом, а у его бойцов – вообще никакого опыта. Вот они и залегли, не добежав до окраины несколько десятков метров. Аккурат под бросок фашистских гранат…
– Какова примерная численность прорывающихся?
– Не менее шести тысяч человек.
Воробьев охнул. Шесть тысяч! И это на его полторы сотни бойцов…
– Все понимаю, старший лейтенант, все понимаю… Но больше остановить их просто некому. Совсем некому, слышишь? Уж больно ловко они маршрут отхода выбрали. Если не ты – уйдут фрицы.
Ротный стиснул зубы так, что образовались жесткие желваки.
– Понимаю, товарищ генерал, – тихо проговорил он.
Что ж, если так, то… теперь надо удостовериться, что это действительно так. Приказ, конечно, дело серьезное, но старший лейтенант был опытным волком и потому желал убедиться, что позвонивший ему и правда является советским генералом и командует той армией, о которой говорит. А то мало ли… Может, немец готовит серьезную диверсию в тылах той самой дивизии, за охрану тыла которой и отвечает их батальон, и ему жизненно необходимо на какое-то время отвлечь роту Воробьева от выполнения служебных обязанностей. Немцы на такие финты куда как горазды. И возможностей у них, с тех пор как наступающая Красная Армия перешла государственные границы СССР, заметно прибавилось. Недаром дивизиям для охраны тыла теперь по батальону НКВД придается. Раньше-то одной ротой обходились…
– А откуда вы узнали, что моя рота находится в этой деревне?
– Да ничего я не знал, старший лейтенант. Нет у нас по докладам тут никаких воинских частей и подразделений. Так что просто посадил переводчика обзванивать все близлежащие деревни, на случай если кого случайно застанем. С тобой вот повезло…
Ротный молча кивнул. Что ж, похоже на правду. Но этого мало.
– А можно попросить вас пригласить начальника особого отдела?
Трубка несколько мгновений молчала. А затем отозвалась:
– Понимаю… Сейчас будет.
Старший лейтенант Воробьев ждал, не оглядываясь на своих, которые совершенно точно навострили уши, прислушиваясь к разговору.
– Начальник особого отдела 52-й армии подполковник Доценко. Слушаю вас.
– Товарищ подполковник, командир первой роты 239-го отдельного батальона войск НКВД старший лейтенант Воробьев. Не могли бы вы назвать мне имя и звание начальника особого отдела 72-й Гвардейской стрелковой дивизии?
Человек на другом конце провода тут же ответил. А затем перебил уже начавшего задавать следующий вопрос ротного:
– Проверяете, старший лейтенант? Правильно. Хвалю. Но у меня тут для вас полное подтверждение имеется. Передаю трубку.
И в следующее мгновение в телефонной трубке зазвучал знакомый хриплый голос:
– Ваня? Птичкин? Жив еще, чертяка?!
– Коля? – Воробьев слегка расслабился. Он узнал говорившего, да и это его прозвище – Птичкин – было известно только близким друзьям и сослуживцам. С младшим лейтенантом Пудлиным они познакомились и подружились в том же страшном сорок первом. Пудлин был командиром батальонного взвода станковых пулеметов их отдельного батальона, а также отчаянным певуном и плясуном. Как, впрочем, и сам Воробьев. Помнится, они тогда выиграли конкурс художественной самодеятельности, который проходил в стоявшем рядом с ними в деревне Кузнецово инженерном батальоне. И заграбастали первый приз – бутылку водки, целый круг домашней колбасы и две буханки пшеничного хлеба. Ох и орал тогда комиссар инженерного батальона, до которого только после того, как они выскочили из деревенского клуба, дошло, что столь жарко ходившие вприсядку плясуны, одетые, как и все вокруг, в ватники и ушанки, – пришлые, а не его бойцы.
– Точно, – тихо рассмеялся Коля Пудлин.
Ротный пару мгновений помолчал. Похоже, все верно, но шесть тысяч фрицев… Он прикрыл глаза. Что ж, значит, пришел их срок умирать. Ну да он и так старуху с косой три года за нос водил.
– Знаешь? – тихо спросил друга.
– Знаю, Ваня, – глухо отозвался Пудлин. – Сам с подкреплениями иду. Гнать их буду, как… Но раньше рассвета не успеем.
– Понятненько, – резюмировал старший лейтенант. – Ну что ж, передай генералу – будем держаться сколько сможем. А если не удержимся – не обессудьте. – И аккуратно положил трубку на рычаг.
Когда он обернулся, в гаштете царила мертвая тишина. Все сидевшие в зале бойцы и командиры отлично поняли суть состоявшегося разговора. И хотя слов генерала они не слышали, но народ в роте почти сплошь был опытный, воевавший не один год, так что всем все было ясно. Чего не слышали – додумали, основываясь на реакциях ротного.
Воробьев не торопясь подошел к столу и, широким жестом сдвинув в сторону тарелки и стаканы, вытащил из командирской сумки карту, развернул на столе и склонился над ней. Бойцы так же молча уставились на карту. Некоторое время все рассматривали линии и значки, привычным взглядом военных выуживая из этого непонятного глазу гражданского нагромождения символов и знаков информацию о том, откуда и с какой скоростью приближается их смерть. Сколько приблизительно пройдет времени, прежде чем она появится перед ними. И где ей наиболее неудобно будет заниматься своим черным делом. Потому что именно там и следовало оборудовать позиции… Потом ротный по-прежнему молча кивнул, скорее своим мыслям, чем сидящим рядом бойцам, поднял голову и упер взгляд в ординарца:
– Волобуев, взводных ко мне. – Остальным приказал: – Во двор. Дождемся взводных и на рекогносцировку…

* * *

Старший лейтенант Воробьев выбрался из окопа, который копал, и, нагнувшись, поднял аккуратно сложенную нижнюю рубаху. Пока шла беседа со старшиной Перебийносом, пот высох, так что можно было одеваться. Он не торопясь натянул нижнюю рубаху, гимнастерку, аккуратно затянул ремень и перекинул через плечо портупею, продернув ее под погоном. И все это время его глаза напряженно рассматривали кукурузное поле.
– Товарщ старш лейтенант, командир третьего взв…
Ротный махнул рукой, останавливая доклад младшего лейтенанта Кучкова. Взводный-три в роте был самым молодым, прибыл с пополнением прямо перед началом наступления, поэтому все делал подчеркнуто по уставу, зато частенько упускал то, что ни в каких уставах не упоминается, но для выживания на войне является необходимым. Впрочем, на боеготовности взвода это никак не сказывалось, потому что у Кучкова был довольно опытный «замок» – сержант Шапиро, с которым старший лейтенант Воробьев воевал с сорок третьего.
– Всё? – коротко скорее даже не спросил, а констатировал ротный, обводя взглядом куцый строй своих офицеров.
– Так точно, – тихо отозвался замполит. Его лицо было слегка напряженным. Он тоже воевал давно и понимал, что еще раз собирать офицеров до того, как рота закончила оборудование опорного пункта, просто так командир не будет. Значит, что-то произошло…
– Давайте-ка, командиры, отойдем в сторонку, вон туда, в балочку, – указал подбородком Воробьев, – а то уж больно мы здесь все как на ладони.
Замполит и командир первого взвода лейтенант Жабий обменялись понимающими взглядами: вот оно, значит, как…
– Значит, так, командиры, – начал ротный, – оборудование опорного пункта продолжаем с той же интенсивностью. До ужина. Ужин сделаем на закате. Старшина понял?
Старшина роты, дюжий степенный сибиряк Провоторов, согласно наклонил голову:
– Да у меня уже все готово, товарищ старший лейтенант. Могу сейчас бойцов покормить…
– Сейчас не надо. На закате, я сказал. Понятно?
– Так точно.
– Вот и ладушки. Далее. Перед ужином все кирки и лопаты оставить на бруствере, будто мы собираемся продолжать оборудование позиций. Но едва только солнце скроется за горизонтом, приказываю оставить по одному отделению, которое будет имитировать продолжение работ, в основном создавая шум, а остальной личный состав вывести из окопов и скрытно, еще раз повторяю – скрытно, – чуть возвысив голос, подчеркнул ротный, – выдвинуть к берегу реки. Где и занять оборону.
– Без оборудования позиций? – удивленно спросил взводный-три.
– Без единого звука. Если кто-то не то что лопаткой о камень звякнет, а просто чихнет, разрешаю придушить гада на месте. Понятно?
– Так точно, – слегка сконфуженно отозвался Кучков. А лейтенант Жабий тихо спросил:
– Гаубицы?
Ротный молча кивнул.
– Поня-атно, – задумчиво протянул взводный-один и после короткой паузы задал еще один вопрос: – А не опоздаем?
Воробьев пожал плечами. А что тут ответишь? Может, и опоздаем. А если немцы увидят, что русские уже знают об их присутствии, – точно опоздаем. Они-то пока накапливаются и готовят переправочные средства, рассчитывая накрыть русских внезапным огневым налетом, прижать их к земле, а тем временем переправить свою пехоту на этот берег, дать ей возможность подтянуться поближе, метров на двести, и уж потом атаковать. Поэтому и ныкаются до поры до времени. Если же поймут, что внезапность утеряна, – немедленно откроют огонь. В принципе по всем канонам войны уже должны были бы. Застать пехоту на недооборудованных позициях – для артиллерии самое милое дело. Но эти-то фрицы прорываются из котла – значит, с боеприпасами у них вряд ли густо. Потому и молчат. Берегут боезапас.
– Значит, запоминайте сектора, – спустя пару минут продолжил старший лейтенант. – Третий взвод, занимаете оборону от одинокой ветлы до мшистого валуна… Сидеть! – рявкнул он на молоденького младлея, попытавшегося вскочить, чтобы рассмотреть указанные ему ориентиры. – По пути посмотришь.
– Так точно, – отозвался уже совершенно покрасневший Кучков.
– Вот и хорошо. Второй взвод…
После постановки задачи старший лейтенант Воробьев распустил командиров и неторопливо, вразвалочку, вернулся к своему КНП. Пару минут он молча смотрел, как споро работают бойцы, а потом расстегнул ремень, намереваясь тоже еще поучаствовать в действе, практическая польза от которого после принятых решений стала довольно сомнительной. Но тут сбоку послышался голос старшины Перебийноса:
– А я ось и туточка, товарищу старший лейтенант, та и поснидать вам захватил. Ох и добрую кашу наш старшина наварил, ох и добрую…
Ротный окинул хитроватую рожу командира разведчиков насмешливым взглядом, перевел его на солнечный диск, нижним краем уже зацепившийся за горизонт, и протянул руку за котелком. В других условиях он бы, пожалуй, поостерегся: при ранении в живот полный желудок – верная гибель. Но им предстояло продержаться целую ночь против врага, превосходящего их численностью в сорок раз. Так что выжить он не слишком надеялся. А вот сил до утра могло и не хватить…
– Ну давай… Значит, так, старшина, – неторопливо начал старший лейтенант, степенно уплетая кашу, щедро приправленную «вторым фронтом», как шутливо именовали американскую тушенку. Причем, судя по обилию лука, поначалу ротный старшина, похоже, не собирался расходовать столь ценный продукт, частенько выполнявший на фронте роль «золотого запаса», на который можно было обменять что-нибудь полезное в хозяйстве, но затем, видно, решил: когда не помирать – все одно день терять, пусть уж бойцы перед ночным боем, который должен был стать для большинства, а то и для всех последним, хоть наедятся до отвала. О том, что шансов выжить в ночном бою практически никаких, в роте уже давно знали, но особенного страха у людей не было. Они были солдаты, русские солдаты, и война шла уже четвертый год. Как много умных, сильных, честных русских людей уже лежало в земле. Они погибли не только за своих близких, родных, любимых, но и за то, чтобы вот они, бойцы первой роты 239-го отдельного батальона войск НКВД, сумели дожить до сегодняшнего дня. А сегодня, значит, пришел их черед… – Значит, так. Ты со своими орлами сразу после заката отойдешь на правый фланг и займешь позицию вон за теми сухими деревьями.
– Так… товарищу старший лейтенант! До него ж, мабуть, больше километра!
– Вот именно. А еще там дальше река поворот делает. А ну как фрицы, после того как мы им здесь по сусалам дадим, решат мне фланговый обход устроить? И что мне тогда делать?
– Так это же после того как дадим. А до того-то чего я там торчать буду? Товарищу старший лейтенант, дозвольте я им сначала трохи…
– Отставить разговоры! Будешь делать что я сказал, – сурово сдвинув брови, оборвал Перебийноса ротный. А затем, смягчившись, пояснил: – Пойми, старшина, нам ночь, целую ночь держаться! И в начале мне твой десяток автоматов – не шибкая подмога. На первую атаку стволов хватит… ну, я думаю. А ежели немцы так попрут, что не хватит, – и твой десяток не поможет. А вот дальше… Так что ты – моя последняя надежда будешь. Нет, не отбиться – остановить. Если даже фрицы на обход не решатся – сиди до последнего. А уж когда они вот сюда, на гребень, заберутся, а никого из нас, чтобы их задержать, уже не останется – вот тогда и ударь! Чтобы они снова остановились. Чтобы на тебя развернулись. Чтобы дальше не пошли. И чтоб наши успели сюда подойти и их, гадов, прищучить. Понятно?
– Так точно, командир, – слегка дрогнувшим голосом отозвался старшина Перебийнос. Ему предстояло самое сложное, что только может выпасть на войне: сидеть и ждать, пока не убьют всех своих…
– Вот и ладушки, – повторил любимую присказку ротный. – Ну все, иди к своим. Вон солнце уже почти село.

* * *

Они не опоздали. Когда бойцы, сторожко, стараясь не шибко колыхать уже подросшую кукурузу, выдвинулись к береговому обрезу, на западе еще алела узкая полоса. Зато за их спиной небо было уже черным-черно. Старший лейтенант Воробьев сдвинул каску на затылок и вытер вспотевший лоб. Успели. Справа и слева маячили фигуры выделенных взводными связных, ибо ни о какой организации телефонной связи и речи быть не могло. Он прислушался. Впереди, на противоположном берегу, кукуруза колыхалась слишком сильно, а легкий ветерок время от времени доносил обрывки немецкой речи. Похоже, немцы также начали выдвижение к реке. И им было, пожалуй, посложнее, поскольку они еще волокли плоты. Что ж, значит, скоро нач…
Гаубицы рявкнули еще до того, как ротный закончил мысль. Он обернулся, и когда столбы разрывов накрыли его недостроенный КНП, злорадно усмехнулся. А вот вам, суки, выкуси! И так у вас со снарядами – швах, так мы еще вас и обдурили. Давайте, тратьте их на то, чтобы перекопать землю! Он снова развернулся в сторону противника и мановением руки подозвал к себе одного из посыльных:
– Передай по цепи: огонь только по команде!
Немцы рванулись дружно. Сомкнутые группы солдат в грязно-зеленых мундирах, вынырнув из кукурузы, бегом бросились к реке, волоча крепко связанные плоты. Но за ними бежали цепи солдат уже без всяких плотов. Эти, похоже, должны были преодолеть реку вплавь. А может, вплавь должны были идти все, а плоты предназначались только для оружия и средств усиления. Не важно, сейчас увидим…
Старший лейтенант Воробьев дождался, пока плоты, на которых фрицы действительно переправляли через реку пулеметы и минометы, а не солдат, приблизились к его берегу на расстояние броска гранаты, и, чуть приподнявшись, прокричал:
– По плотам гранатами – огонь! Рота – огонь!
И восточный берег взорвался грохотом выстрелов, заглушивших скудную, хотя все еще продолжающуюся артподготовку немцев…
Первый натиск они отбили. И практически без потерь. По докладам командиров взводов в роте появилось всего лишь одиннадцать раненых. Из них только двое тяжелых. Фрицев же покрошили знатно. Не менее полусотни положили. И все плоты расколошматили гранатами.
Сразу после того как ошеломленные немцы откатились от реки назад, ротный отдал приказ отходить к высотке, на которой весь вечер оборудовали позиции. И они успели добраться до ее подножия, когда в ночном небе снова засвистели снаряды немецких гаубиц и мины присоединившихся к ним минометов. Судя по разрывам, они у фрицев были малого, ротного калибра, и потому в артналете на опорный пункт роты не участвовали: для такого калибра – далеко, разброс большой, да и сама мина не шибко мощная, такой только по открыто расположенной пехоте стрелять… На этот же раз они били по самому берегу. Старший лейтенант Воробьев зло оскалился. Снова обманули дурака на четыре кулака, как говорится в детской считалочке. Ну да самое главное еще впереди. Ночь-то только начинается…
Следующую атаку немцы начали через час. Но на этот раз артналет оказался совсем коротким, да еще и очень рассеянным. Сначала немцы опять ударили по уже опустевшему берегу, а когда к реке подошла их пехота, теперь уже безо всяких плотов, перенесли огонь на пустое кукурузное поле перед высотой. Так что сами позиции на высоте, которые заняла рота, они обстреливали всего минут десять. Впрочем, хватило и пехоты. Немцы полезли густо. К тому же, судя по реву и воплям, доносившимся от приближающихся цепей, немцев перед атакой накачали шнапсом. Похоже, иначе подвигнуть пехоту на атаку у фрицев уже не получалось. Так что они ринулись в бой горланя песни и ругаясь. Да, не тот пошел немец, что в сорок первом, совсем не тот…
Ротный дал передовой цепи подтянуться метров на триста, высунулся из окопа и крикнул:
– Ковалевич, врежь-ка по реке! Они что-то на том берегу завозились. Похоже, снова плоты ладят.
– Понял! – донеслось сбоку.
Проводную связь они протянуть не успели, ну да позиции минометчиков располагались метрах в сорока от КНП, не страшно. Старший лейтенант поднес к глазам бинокль. Снаряды и мины немцев изрядно проредили кукурузу, небо было звездным, поэтому, несмотря на ночь, приближающихся фрицев было видно довольно хорошо. Еще чуть-чуть…
Сбоку дружно рявкнули минометы Ковалевича. Вот теперь – пора!
– Рота – огонь!
И по приближающимся пьяным немцам ударил залп из винтовок и автоматов, перекрывая который дружно зарокотали два «Максима» с затянутыми винтами вертикальной наводки. Такой огонь, открытый в упор, длинными очередями, на закипание воды в кожухе, с заранее выверенным и установленным прицелом, называется кинжальным.
Немцы откатились довольно быстро. Пьяная удаль тем и плоха, что скоро сменяется не менее пьяным страхом. Ротный, продолжавший стрелять из своего ППШ даже после того, как немцы ушли за пределы не просто действительного огня, который обеспечивал маломощный пистолетный патрон его оружия, но и вообще за дальность его убойного действия (а пусть пули своим свистом подгоняют улепетывающих фрицев), отпустил спусковой крючок и вытер пот. Отбились. Надо же… Отбились, твою мать! Воробьев облизнул сухие губы и сорвал с пояса фляжку. Сделав большой глоток тепловатой, отдающей алюминием воды, в этот момент показавшейся небывало вкусной, он высунулся из окопа и хрипло прокричал:
– Командирам взводов – доложить о потерях!
Эту атаку они пережили, в общем, тоже неплохо. Девять убитых и двадцать три раненых. Из них тяжело – трое. Причем из трех десятков легкораненных только четверо ушли в тыл, остальные после перевязки остались в строю. При таком превосходстве в силах противника за две немецкие атаки потерять в огневой линии всего полвзвода… Не тот уже фриц, точно не тот.
– Товарищу старший лейтенант, – внезапно послышался чуть в стороне знакомый голос.
– Перебийнос, а ты какого черта здесь?! Я тебе что приказывал?
– Та я ж с предложением, – отозвался старшина-разведчик, скатываясь в окопчик КНП. – Я ж чого думаю. Мабуть, нам самим на тот бережок сплавать, и как немчура на вас пойдет, так мы им сбоку-то и врежем? Они ж с того…
– Нет, – оборвал его ротный. – Запрещаю. Делать только то, что я приказал. – И чуть смягчив тон, пояснил: – Пойми, старшина, ну устроишь ты шурум-бурум, но немцев-то на том берегу до черта, они тебя там быстро к ногтю возьмут. А помочь тебе я не смогу. Так что единственное, чего ты добьешься, – это чуток ослабишь очередную атаку, которую я, процентов на девяносто, и так отобью. Мне же надо будет, чтобы после того как фрицы с нами покончат, ты заставил их откатиться или хотя бы завязнуть и от этого решиться еще на одну атаку. Ну, со всем, что для нее требуется – артналет, разворачивание в цепи и так далее. Понимаешь?
Старшина тяжко вздохнул:
– Та понимаю, товарищу старший лейтенант, та только так на эту немчуру клятую руки чешутся…
Следующую атаку немцы предприняли через сорок минут. И артподготовку на этот раз осуществляли только малокалиберные минометы – похоже, гаубичные снаряды у немцев закончились. Бойцы Воробьева едва успели заново набить обоймы и магазины и восполнить от старшины Провоторова запас израсходованных гранат, да по быстрому зажевали ДП, состоявший из все той же тушенки, хлеба и лука (ох и расщедрился старшина), как фрицы поперли снова. А куда им деваться-то – немецкое командование отлично понимало, что каждый лишний час, потерянный на этом рубеже, повышает шансы на то, что подтянутые русскими подкрепления здесь их и закопают. Так что им во что бы то ни стало требовалось уничтожить намертво вцепившуюся в высоту одинокую русскую роту, невесть как оказавшуюся у них на пути.
На этот раз немцы перли остервенело. Рота начала поливать огнем немецкие цепи еще за полкилометра до своих окопов, но немцы шли и шли. Устилая кукурузное поле мертвыми телами, падая, затем вновь поднимаясь и следующим броском подбираясь к переднему краю роты еще на десяток-другой метров. Еще в самом начале атаки осколком мины убило командира второго взвода, поэтому ротный перенес свой КНП в его расположение. Когда до немцев оставалось уже метров двести – замолчал один из «Максимов». Ротный на четвереньках метнулся к нему (хода сообщения до него прорыть так и не успели).
– Павло, что тут у тебя? – окликнул он наводчика, кряжистого степенного крестьянина с Полтавщины.
– Убили Павло Георгича, товарищ командир, – отозвался тонкий голосок второго номера, шестнадцатилетнего минчанина Яши Неймана. Яша был из интеллигентной городской семьи. Мама – портниха, папа – преподаватель в музыкальной школе. Яша и сам играл на скрипке. – И кожух посекли. Вся вода вытекла. Боюсь, заклинит.
– Вода есть? – тут же оценив обстановку, спросил ротный.
– Так точно, вот, целое ведро… Но она ж сразу вытечет!
– Быстро режь чепики и затыкай дырки.
– Есть… А из чего?
Ротный выругался. Вот же интеллигенция – ни хрена не соображают. Привыкли, что им всякие учителя все на блюдечке разжевывают, вот и повторяют за ними ранее затверженное, а ежели своей головой думать – так никак!
– Что, дерева нет? – рявкнул он, вырывая из чехла малую пехотную лопатку.
– Н-никак… То есть так точно – нет!
– А черенок лопатки?
– Ой, и правда…
– Быстрее! И не фигурничай тут. Пусть даже малехо и капает, лишь бы не лилось. Атаку отобьем – другие вырежем, чтоб не капало…
Через три минуты лихорадочной работы «Максим» застучал снова. Ротный сам лег за пулемет, отослав Яшку в первый взвод за новым наводчиком. Нет, Воробьев был стрелком знатным, но пока рота дерется – не дело ротного лежать за пулеметом.
Наконец слева послышалось шуршание, и в окоп вслед за Яшей свалился… лейтенант Ковалевич.
Ротный ожег его взглядом и молча отодвинулся. А что спрашивать? Если командир взвода ротных минометов здесь – значит, минометов у роты больше нет. Зато фрицы решили не жалеть оставшихся мин, и немецкие минометы садили как проклятые…
А когда он добрался до окопа второго взвода, откуда-то со стороны третьего донесся и медвежий рев старшины Провоторова. Похоже, всем уже стало ясно, что рота едва держится, но оставаться в тылу не захотел никто. Ну да как говорится – на миру и смерть красна.
Так что, когда до ушей лихорадочно менявшего очередной магазин в своем ППШ ротного донеслись неожиданно громкие гортанные выкрики, он на мгновение замер, а затем выругался. Черт, похоже, всё… Фрицы на расстоянии броска гранаты. Сейчас последует команда «Форвертс!» – и они рванут всей толпой. Просто числом задавят. Оставался единственный, хотя и почти призрачный, шанс… Старший лейтенант высунулся из окопа и, напрягая голосовые связки, заорал:
– Рота, приготовить гранаты! Приготовиться к атаке! – Он едва успел занырнуть обратно в окопчик, как по брустверу ударили сразу несколько очередей. Совсем близко гады… Между тем руки торопливо разгибали усики вставленных в гранатные запалы чек. Ротный стиснул в кулаках по ребристой лимонке, свел их вместе, продев указательные пальца в противоположные кольца гранат, и, уже не высовываясь наружу, прямо из окопа закричал: – Рота, гранатами – огонь! – после чего резко развел руки в стороны, вырывая кольца, и одновременным броском швырнул обе лимонки по крутой траектории. Авось замедлитель успеет догореть еще до того, как они упадут на землю, и гранаты рванут в воздухе, накрыв дождем тяжелых осколков открыто расположенных фрицев.
И в этот момент по ушам ударила громкая команда на немецком. Воробьев радостно ощерился. Опоздали, сволочи!..
А сразу после того, как утих грохот гранатных разрывов, ротный поудобнее перехватил ППШ со свежим диском правой рукой, левой вырвал из кобуры ТТ и сильным движением выбросил свое молодое, гибкое тело на бруствер.
– Рота – в атаку, в рукопашную, за Родину, за Сталина, ур-р-ра-а-а!..

Глава 4

Младший офицер первого класса Токусигава на мгновение замер, бросив придирчивый взгляд в зеркало у входа в небольшой домик, занимаемый штабом флота Юго-Восточного района, затем решительно поднял руку, затянутую в белоснежную перчатку, и постучал в дверь. Спустя несколько секунд дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо вице-адмирала Кусаки Дзинъити.
– Господин вице-адмирал, обед для вас и главнокомандующего готов, – четко доложил Токусигава.
– Отлично, – кивнул Кусака. – Главнокомандующий как раз справлялся о том, что сегодня на обед.
– Окасирацуки и еще нечто неожиданное. Повар сегодня попробовал приготовить сукияки из мяса морских черепах…
– Что там, Кусака? – послышался от стола недовольный голос адмирала.
– Мне сообщили, что обед готов, – отозвался вице-адмирал, поворачиваясь к главнокомандующему, – и что вас сегодня ждет приятный сюрприз.
– Приятный сюрприз – это хорошо. – (Теперь младшему офицеру в голосе главнокомандующего почудилась легкая печаль.) – А то что-то последнее время на нас обрушиваются неприятные…
Но тут дверь закрылась, лишив Токусигаву возможности и дальше слушать голос своего адмирала. Впрочем, о чем тот думал, было понятно – после Мидуэято и потери Гуадалканала…
Обед начался достаточно мирно. Тотальное воздушное наступление на Гуадалканал развивалось вполне успешно, поэтому, несмотря на все предыдущие неудачи, главнокомандующий Объединенным флотом Ямамото Исороку был настроен благодушно. Тем более что эвакуация остатков японских войск с Гуадалканала, ранее представлявшаяся почти невозможной, была успешно завершена благодаря хитрости, придуманной группой разведки и связи. Зная о привычке американцев посылать в чрезвычайных случаях незакодированные радиограммы, объединенное подразделение связи номер один на базе в Вунаканау на Рабауле использовало шанс, который появился из-за плохой связи между американскими патрульными самолетами «каталина» и их базой на Гуадалканале, и послало от имени какой-то «Каталины» радиограмму на американскую базу. Когда американцы ответили, японцы отправили поддельную радиограмму: «Обнаружил два авианосца противника, два линкора, десять эсминцев, широта… долгота… курс…» Эту радиограмму быстро переслали в Нумеа и Гонолулу, а спустя двадцать минут радист США из Гонолулу передал распоряжение всему американскому Тихоокеанскому флоту: «Всем бомбардировщикам США на базах Гуадалканала приказано оставаться на земле».
Так что эвакуация японских войск прошла без какого-либо противодействия. К тому моменту, как американцы догадались об обмане, она уже была завершена.
– Как вы думаете, – обратился к адмиралу Кусака, когда подали десерт, – американцы смогут устоять перед нашими атаками?
– Перед нынешними – нет, – благодушно отозвался поевший с обычным аппетитом Ямамото. – Если бы я думал, что смогут, не отдал бы приказ на начало операции. Но все равно нашему правительству стоит предпринять максимум усилий для запуска процесса переговоров. Ибо мы всё больше и больше скатываемся в яму. – Он вздохнул. – Да вы и сами всё понимаете, мой друг. В такой ситуации нет смысла быть неискренними друг с другом. На флоте обычно говорили, что один истребитель «зеро» может сразиться с пятью, а то и десятью американскими самолетами, но это в начале войны. После потери стольких хороших пилотов на Мидуэе нам трудно обеспечить им замену. О, как прав тот, кто первым сказал: «Надо выбирать себе друзей!»
После обеда главнокомандующий поднялся в свой коттедж, расположенный на холме, именуемом холмом Резиденции, поскольку во времена германского контроля над островом там жил немецкий губернатор. Адмиралу Ямамото исполнилось уже пятьдесят девять лет, большую часть которых он провел на службе Японии. Успел даже в молодости поучаствовать в знаменитом Цусимском сражении на крейсере «Ниссин», заполучив более ста шрамов на теле и потеряв два пальца на левой руке – из-за этого в квартале гейш Симбаси его прозвали Восемьдесят Сэнов. После начала Второй мировой войны на него свалилась столь серьезная нагрузка, что здоровье адмирала заметно пошатнулось. Стали неметь пальцы правой руки. Не так давно флотский врач сделал ему серию из сорока инъекций витаминов В и С, после чего адмирал уверял окружающих, что чувствует себя прекрасно, но все, кто находился рядом с ним, видели, насколько ему тяжело. Так что его израненному телу, на которое обрушилось столько забот, после обеда не помешал бы небольшой отдых, тем более что в четыре часа главнокомандующий собирался посетить больных и раненых во флотском госпитале.
День прошел довольно спокойно. Потери среди летчиков морской авиации оказались меньше, чем днем ранее, и это доказывало, что американцы выдыхаются. Следовательно, тотальное воздушное наступление, задуманное главнокомандующим, действительно двигалось к успешному завершению.
Вечером, играя в сёги с Кусакой в его кабинете, Ямамото задумчиво произнес:
– После сегодняшнего посещения госпиталя мне пришло в голову, что для поднятия морального духа наших солдат и офицеров мне было бы полезно облететь базы в районе Шортленда, ближайшие к линии фронта.
Командующий флотом Юго-Восточного района согласно склонил голову:
– Я завтра же отдам соответствующие распоряжения, адмирал…
На следующий день на передовые базы была отправлена радиограмма:
«Главнокомандующий Объединенным флотом 18 апреля лично посетит Баллале, Шортленд и Буин. Расписание посещения следующее. 6.00 – вылет из Рабаула на атакующем самолете средней дальности (с эскортом из шести истребителей). 8.00 – прибытие в Баллале и немедленное продолжение маршрута на „морском охотнике“ до Шортленда с прибытием в 8.40… 14.00 – отбытие из Буина на самолете средней дальности. 15.40 – прибытие в Рабаул… Из-за плохой погоды переносится на один день».
Никто из японских военных даже не догадывался, что американцы сумели взломать флотский и дипломатический код «тип 97 индзики», присвоив ему внутреннее наименование «пурпурный». Даже поражение под Мидуэем, понесенное японцами во многом как раз вследствие того, что американцы были в курсе всех их планов и перемещений, не заставило Ямамото насторожиться. Так что спустя всего лишь несколько часов информация о появлении самолета главнокомандующего Объединенным флотом легла на стол президенту США Франклину Делано Рузвельту.
– Насколько можно доверять этой информации, Фрэнк? – спросил Рузвельт, откладывая листок с сообщением.
– Он поступил от группы «Мэджик», мистер президент, – коротко отозвался министр Военно-морских сил США.
Президент кивнул. Под кодом «Мэджик» значилась группа, осуществлявшая раскодирование японских официальных сообщений.
– Ты думаешь, они еще не догадались и это правда? Ведь во время эвакуации с Гуадалканала они сумели обмануть нашу службу радиоперехвата.
Фрэнк Нокс качнул головой:
– Они обманули не службу радиоперехвата, а связистов. К тому же они передали дезинформацию открытым текстом. Так что пока нет никаких оснований сомневаться, что они еще не подозревают о том, что мы читаем их код. Хотя… – Нокс задумчиво потер рукой подбородок. – Стопроцентно уверенным в этом быть, конечно, нельзя. Но… я бы рискнул. Да и в сущности, чем мы рискуем? Эскадрильей истребителей? А в случае удачи можно будет считать, что мы сорвали джекпот.
Рузвельт с минуту размышлял над словами министра, затем принял решение:
– Хорошо, передай Нимицу, пусть попытается достать его…
Между тем подготовка к визиту адмирала Ямамото на Бугенвиле шла своим ходом. Подавляющее большинство офицеров, прекрасно зная, что в том случае, если адмирал принял решение, спорить с ним практически бесполезно, деятельно готовились к предстоящему полету. Все попытки немногочисленных противников этой операции отговорить главнокомандующего провалились. Командующий 3-м флотом Одзава Дзисабуро, тоже потерпев фиаско, в сердцах сказал офицеру штаба Куросиме:
– Если он все-таки настаивает на поездке, то шесть истребителей совершенно недостаточно. Скажите начальнику штаба, что он может взять у меня столько самолетов, сколько сочтет нужным.
Однако Куросима до начальника штаба Угаки так и не добрался – тот слег от лихорадки денге.
История генерал-лейтенанта Имамуры о том, как он сам за два месяца до этого, 10 февраля, едва не стал жертвой американцев, когда направлялся на Буин и внезапно был атакован тремя десятками истребителей, рассказанная им с тайной надеждой на то, что адмирал откажется от своих опасных планов или как минимум уделит больше внимания обеспечению безопасности полета, также не достигла цели. Ямамото лишь похвалил мастерство и хладнокровие младшего офицера, пилотировавшего летающую лодку генерал-лейтенанта, и высказал радость по поводу спасения Имамуры.
Даже прибытие 17 апреля командующего 11-й воздушной флотилией на Шортленде контр-адмирала Дзосимы, оказавшегося последним из числа немногочисленных противников полета (Дзосима пришел в крайнее возмущение, получив телеграмму, столь подробно разъясняющую маршрут и график движения адмирала), не смогло поколебать решимость Ямамото. В ответ на горячую речь контр-адмирала он лишь мягко улыбнулся и произнес:
– Я должен лететь. Я дал им знать, и они готовятся к моему приезду. Полечу завтра утром и вернусь к закату. Не поужинать ли нам вместе?

* * *

Утро 17 апреля выдалось солнечным. Ямамото проснулся раньше обычного и долго лежал, глядя в потолок и вспоминая прошлые годы. Эх, молодость, молодость… На что бы он только ни согласился, лишь бы ее вернуть. Адмирал не обладал ни высоким ростом, ни огромной силой, но всегда был гибким и ловким. Во время своей первой поездки в Америку на корабле «Сува-мару» он устроил настоящее шоу. Это случилось через три-четыре дня после отплытия из Иокогамы. Шло обычное увеселительное мероприятие на борту. В те времена японцы обычно не очень-то любили появляться на людях, поэтому салон заполняли в основном европейские лица. Капитан «Сува-мару» уже заканчивал процедуру, когда Ямамото Исороку, тогда молодой капитан 2-го ранга, вдруг вышел вперед и сделал стойку на балюстраде салона. Корабль медленно менял курс, и один промах мог привести к опасному падению на нижнюю палубу, но Ямамото тогда охватил азарт. И не удовлетворившись одной лишь стойкой на голове, он одолжил у стюарда два больших подноса и стал крутить их на кончиках пальцев, а завершил выступление кульбитом, причем подносы оставались у него в руках. Гибкость и ловкость вместе с силой духа всегда помогали ему одерживать победу и в тренировочных схватках, даже с теми, кто был куда искуснее в единоборствах, чем он сам. И куда все делось?..
Ямамото сел на постели и некоторое время прислушивался к своему телу. К его удивлению, ничего особенно не болело, он чувствовал себя на редкость хорошо. Адмирал улыбнулся: «В такое утро хорошо умереть». Он откинул теплое одеяло – ночами в коттедже было холодно – и поднялся с футона. После чего подошел к тазу с кувшином, приготовленному вестовым, и быстро умылся. Распахнул дверцы шкафа. Все то время, что он находился здесь, в Рабауле, адмирал носил белую парадную форму, чтобы пилоты самолетов, улетающих на задание, могли ясно видеть своего главнокомандующего, приветственно машущего им фуражкой. Но сегодня он решил надеть темно-зеленую полевую. Щеголять в белоснежном парадном кителе перед бойцами, которые неделями не покидают окопы или регулярно прыгают в перекрытые щели, спасаясь от града сыплющихся сверху американских бомб, было бы крайне неуместно.
Закончив облачение, Ямамото подошел к стойке с мечами и замер, размышляя, какой из них выбрать. В его коллекции были и очень дорогие, древние клинки. Правда, большинство из них он оставил дома, взяв с собой лишь несколько. И сейчас рука сама потянулась к простому мечу, изготовленному оружейником Амадой Садаёси из Сибаты, префектура Ниигата. Этот меч ему подарил старший брат Кихати. Брат…
Кихати гордился им, Исороку, младшим братишкой, но, когда адмирал приезжал домой, все время подчеркивал, что именно он, Кихати, главный в доме. И когда адмирал садился за стол без формы, что дома случалось довольно часто, Кихати гордо занимал место во главе стола. С тех пор как брат умер, у главнокомандующего остался единственный близкий человек на земле – сестра Кадзуко. Ну и, конечно, Тиёко… С женой Рэйко и детьми он проводил куда меньше времени, чем с этой женщиной, ставшей ему верным другом и надежной опорой на долгие-долгие годы.
Когда адмирал, уже одетый и при мече, взглянул на себя в зеркало, ему снова пришла в голову мысль: «В такое утро хорошо умереть…»
Завтрак прошел бодро. Даже Кусака, страдавший от жестокой тропической дизентерии, и тот сумел съесть небольшой кусочек. Ямамото чувствовал необычайный подъем. Он подшучивал над сотрапезниками, но иногда замолкал, просто глядя на них и вспоминая разные истории, связанные с теми, кто сидел сейчас за столом. С некоторыми он учился, с большинством служил – либо на флоте, либо в авиакорпусе «Касамигаура», расположенном на одноименном озере (это было самое зарождение японской морской авиации, у истоков которой он стоял…), либо в департаменте аэронавтики, либо в министерстве военно-морского флота. А не так давно Кусака и Одзава устроили вечеринку выпускников Морской академии. И он приперся на эту вечеринку с бутылкой «Джонни Уокер. Блэк лэйбл» (дело в том, что в 1909 году, когда курс оканчивал Морскую академию и отправлялся в тренировочное плавание в дальние моря, Ямамото, тогда еще лейтенант, служил дивизионным офицером на учебном судне «Сойя» – корабле, на котором выпускники уходили в океанский круиз после завершения учебы). В разгар вечеринки кто-то предложил отметить событие сбором ёсэгаки, и Ямамото выдвинул идею послать по копии адмиралам Судзуки и Коге (тридцать четыре года назад, во время того учебного плавания, Судзуки был капитаном «Сойи», а Кога – вольноопределяющимся на судне). Сам Ямамото начал коллекцию для Судзуки, написав кисточкой свое имя и должность в то время и на данный момент: «Ямамото Исороку, дивизионный офицер на „Сойе“, ныне главнокомандующий Объединенным флотом». Остальные последовали его примеру… И вот сейчас Ямамото сидел и смотрел на своих товарищей, вспоминая тех, кто уже никогда не сядет за этот стол. За семь десятилетий существования Этадзимы, считая период Японско-китайской и Японско-русской войн, вместе с Первой мировой и «китайским инцидентом», погибли всего пять процентов выпускников академии, но теперь уровень потерь взлетел в разы, и все говорило за то, что он взлетит еще выше – не менее чем на порядок.
После завтрака все вышли на летное поле, чтобы проводить главнокомандующего. Вместе с ним должны были лететь восемь человек – флотский врач Такада, офицер штаба авиации «А» Тоибана, который принял должность от Мивы, и помощник Фукудзаки; они сели в первый самолет, с адмиралом, остальные заняли второй. Куросима и Ватанабэ, прилетевшие с главнокомандующим с «Микасы», остались в Рабауле.
Когда адмирал Ямамото шел к своему самолету – бомбардировщику наземного базирования типа 1, – пилот одного из истребителей «зеро», выделенных для сопровождения главнокомандующего, младший офицер Хаяси Хироси с удивлением подумал: «Как же это так? Наш адмирал на голову ниже меня…» Но все, кто наблюдал за Ямамото в то утро, потом признавались, что чувствовали некие флюиды величия, исходившие от него. Как будто он не шел к самолету, а шагал прямо в Вечность…
Самолеты взлетели точно в срок, в шесть часов утра, и, сделав разворот, направились в сторону Баллале. Никто из сидевших в них даже не подозревал, что незадолго до этого восемнадцать специально оборудованных Р-38 из 339-й истребительной эскадрильи 347-й истребительной группы 13-й Воздушной армии США поднялись с аэродрома на Гуадалканале и, тщательно соблюдая радиомолчание, отправились в путь протяженностью в 430 миль к точно рассчитанной точке, расположенной чуть к северу от Мойла-Пойнт, на юго-западной оконечности острова Бугенвиль. Даже с учетом подвесных баков, на то, чтобы выполнить задание, которое заключалось, как объявило командование, в перехвате «важного старшего офицера японцев», у пилотов Р-38 было всего несколько минут. Если бы бомбардировщики стартовали не столь точно по графику…
Ямамото Исороку сидел на месте капитана, любуясь окрестностями и все так же вспоминая – по большей части тех, кто был ему дорог: Соримати Дзэна, священника храма Хасимото Дзэнган в его родной Нагаоке, Хори, Каваи Тиёко, других женщин из квартала Симбаси и прочих, прочих. У него было много друзей. Хотя и врагов немало. Но что еще можно ожидать от человека из семьи потомственных самураев?.. И вообще он прожил счастливую жизнь – интересную, бурную, в которой нашлось место и игре: он очень любил сёги, бильярд, бридж, маджонг и покер. Даже разработанные им военные операции, тот же Перл-Харбор или уничтожение британского соединения «Z», в которое входили линкоры «Принс оф Уэлс» и «Рипалс», несли на себе налет его приверженности игре. Он знал много женщин, но сумел встретить и настоящую любовь. Хотя, конечно, главное место в его жизни занимал долг. Долг перед страной и долг перед тэнно, который одарил его своим уважением и дружбой. Есть ли на свете что-то более значимое для настоящего мужчины, чем осознание того, что он полностью исполнил свое предназначение на этой земле? А ведь многие смеющие называться мужчинами не способны даже понять, в чем состоит их предназначение. Они проживают жизнь подобно траве и червям, копаясь в навозе собственных страстишек и похоти, и именно это жалкое копошение называют жизнью… А ему есть с чем предстать перед богами!..
В этот момент пилот бомбардировщика повернулся к главнокомандующему, почтительно склонил голову и произнес:
– Мы уже подлетаем. Ожидаемое время прибытия в Буин – 7.45.
Адмирал благодарно кивнул и, вытянув шею, заглянул в боковой блистер. Самолеты шли над джунглями, покрывавшими Бугенвиль, на небольшой высоте. Чуть дальше виднелось море… И тут один «зеро» резким рывком вывалился из строя и приблизился к самолету главнокомандующего. Пилот «зеро» отчаянно жестикулировал.
– Что случилось? – недоуменно спросил Ямамото.
Побледневший пилот бомбардировщика шумно выдохнул:
– Американские самолеты! Я попытаюсь снизиться и пойти на бреющем. Держитесь!
Ямамото нахмурился и, выпрямившись в кресле, к которому он был притянут ремнями, ухватился за рукоятку меча. Если настал его срок уйти за пределы мира, он хотел сделать это именно так, как делали многие поколения мужчин его рода – на поле боя, с мечом в руке. И тут ему снова вспомнились слова, с которых начался сегодняшний день: «В такое утро хорошо умереть». Адмирал Ямамото улыбнулся. Так вот, значит, как… Аматэрасу послала ему свое пророчество. Что ж, это добрый знак. Он развернулся и бросил на приближающиеся американские истребители безмятежный взгляд. Ха, эти американские парни думают, что поступают по своей собственной воле! Но он-то знает, что они всего лишь орудие в руках божественной Аматэрасу. И в этот момент по двигателю бомбардировщика хлестнули пулеметные трассы…

Глава 5

Иван Воробьев очнулся от того, что в лицо бил яркий свет. Этот свет проникал даже сквозь плотно смеженные веки, тревожа и вытягивая сознание из забытья. Он распахнул глаза и тут же снова зажмурился, едва не вскрикнув. Но когда через минуту опять попытался чуть-чуть приоткрыть глаза, оказалось, что свет снаружи вовсе не такой уж яркий, как в первый раз. Впрочем, возможно, и в первый раз ему так только почудилось, вследствие того что и потолок, и стены той комнаты, где он лежал, были ослепительно белыми. Иван несколько секунд рассматривал потолок и стены сквозь ресницы, затем решился и широко открыл глаза. Да, все точно. Потолок и стены – белые. Окон нет. Иван скосил глаза вправо, влево. Двери, похоже, тоже нет. Вроде как… Что это, плен? Или госпиталь? Последнее, что он помнил, была рожа немецкого фельдфебеля, в которую он швырнул заклинивший МР-43, подхваченный им с какого-то немецкого трупа, после того как закончились патроны в ТТ. А за перекошенной рожей немецкого фельдфебеля блестела река. И это означало, что они сумели, что у них получилось, что они отбили-таки и эту атаку…
Иван попытался приподняться и… у него не вышло. Тело не реагировало. Никак. Нет, чувствовал он его вполне нормально, но вот все усилия поднять или хотя бы подвинуть руку не привели ни к чему. Рука осталась на месте. Там, где она и лежала. Вот чертовщина… Связали его, что ли? Да вроде не похоже… А может, чего вкололи? Кто их знает, этих медиков… С другой стороны, какой-то странный госпиталь. Прямо огурец из загадки. Без окон, без дверей – полна горница людей… Впрочем, с полной горницей тут ошибочка. Никого, кроме его самого, поблизости не наблюдается.
И тут старший лейтенант почувствовал, что у него пошевелился палец на левой руке. Мизинец. Опа! Значит, все не так уж безнадежно. Он сосредоточился на своих ощущениях и попытался еще раз пошевелить пальцем – уже не рефлекторно, а сознательно. И это получилось. Более того, вместе с мизинцем дрогнули и остальные пальцы…
Спустя десять минут офицеру удалось-таки, прилагая невероятные усилия, сначала перекатиться на бок, а потом, помогая себе дрожащими от слабости руками, кряхтя, сесть на постели… ну или, вернее, на том, на чем он лежал. Поскольку постельных принадлежностей под ним не было. Никакого белья. Так же как и на нем. Он был абсолютно наг. И это озадачивало еще больше. Он сам был ранен четырежды, два раза легко и два – тяжело, трижды лежал в госпиталях, но никогда не слышал, чтобы раненых там раздевали догола. Ну, разве что во время операций. Но после них сестрички обычно тут же одевали прооперированных в исподнее, и в себя человек приходил уже в приличном виде. А тут… К тому же он никак не ощущал себя прооперированным: нигде не болело, не тянуло, не кровило… вроде как. А что касается странного паралича, то он стремительно проходил, Иван уже вполне спокойно мог двигать не только руками, но и ногами. Он внимательно осмотрел и даже ощупал свое тело – нет, никаких швов, разрезов и шрамов… Шрамов! Старший лейтенант Воробьев дернулся и удивленно уставился на свою левую руку. Вот же, здесь было ранение. Вот здесь вот прошла пуля. Лидочка же зашивала, на живую, он ясно помнил… А теперь – чисто. Почему?.. Нет, тут точно голова кругом пойдет!
Иван несколько мгновений ошарашенно пялился на абсолютно гладкую кожу левой руки, потом провел пальцами по правому боку, который ранее также украшал шрам от тяжелого ранения. И тряхнул головой. Ладно, разберемся. В конце концов, он фронтовой офицер, да не просто пехтура какая-то, а из войск НКВД – и в разведку ходил, и в тыл врага забрасывался, и языков брал, и немецких парашютистов-диверсантов скручивал. И здесь не пропадет. Где бы и чем бы это «здесь» ни было. Он осторожно поднялся на ноги и огляделся повнимательнее.
Помещение казалось непонятно чуждым . Ну совсем. Хотя вроде как ничего совсем уж необычного в нем не было: большая комната метров десять на десять, а ровно посередине – плоский постамент, тоже квадратный, где-то три на три метра… на котором он и лежал. И все. Ни окон, ни дверей, ни… лампочек? Иван торопливо запрокинул голову. Ну да, никаких лампочек не было. Светился весь потолок. В русских госпиталях он такого никогда не встречал… Старший лейтенант зло ощерился. Значит, плен! Ну ничего – он жив, здоров и в силе. Так что фрицам придется сильно пожалеть о том, что они не надели на русского офицера наручники и не привязали его к кровати. Смерти старший лейтенант не боялся – он умер уже там, в гаштете, когда получил приказ генерала Коротеева одной ротой остановить в сорок раз превосходящие ее силы противника. Наоборот, у него даже какая-то обида появилась. Мол, как же это так, ребята мои все погибли, а я еще жив – несправедливо! Но пока излить эту обиду было совершенно не на кого. Так что оставалось только ждать.
Иван прошелся по комнате, внимательно приглядываясь к окружающему: а ну как получится оторвать откуда-нибудь что-то такое, что можно использовать как оружие? Нет, он и сам был довольно опасным оружием. Служить Иван начал в тридцать восьмом. В Кремлевском полку. А там к подготовке солдат подходили очень серьезно – в программу, кроме рукопашного боя на штыках, а также с использованием ножа и подручных средств в виде гранаты без запала, пехотной лопатки или просто какой-нибудь палки, входило и джиу-джитсу. Кроме того, в полку действовали спортивные секции: бокс, стрельба, лыжи, гимнастика и то же джиу-джитсу. Рядовой Воробьев еще на гражданке был неплохим лыжником, брал призы на районных и даже областных соревнованиях. Ну да семилетка-то, в которую он ходил, была от их деревни в восьми верстах, так что всю зиму каждый день приходилось становиться на лыжи и пробегать это расстояние сначала туда, потом обратно. А поспать-то подольше хочется. И опаздывать никак нельзя. Так и наловчился шустро на лыжах бегать… Да и стрелком Иван был тоже знатным. Их деревенька в самых глухих лесах Рязанщины пряталась, в Мещере. Там редко какой хозяин ружьишка дома не имел. И в их местности сызмальства сыновей к охотничьему делу приучали. А порох, дробь да капсюли – покупные, так что за каждый промах пацанам отцы ой больно чубы трепали! После такой учебы Иван нормативы «Ворошиловского стрелка» выполнил на золотой значок, а в армии сразу же вошел в сборную полка по стрельбе и лыжным гонкам. Отставать где бы то ни было Ваня Воробьев не привык. На деревне он считался первым парнем, ну еще бы – высокий, статный, русоволосый, с голубыми глазами (впрочем, вполне себе обычная рязанская внешность), а как на гармони играл! Да и в райкоме комсомола значился в числе главных активистов. Ему даже поручили организовать в разогнанном советской властью Солотчинском монастыре детский дом для беспризорников, и комсомолец Воробьев отлично справился с этой задачей. Ну, почти. Ватага пацанов «оторви-да-брось», буквально с пеленок обитавших на улицах, просто затерроризировала окрестные сады и огороды, но своего молодого директора обожала и слушалась беспрекословно. На субботники, воскресники и иные ударные трудовые вахты выходила дружно и работала с огоньком… Кстати, во многом отличные характеристики от райкома комсомола и рекомендация из райкома партии вкупе со спортивными достижениями как раз и послужили причиной того, что парень из глубинки Рязанской области попал служить в самое сердце страны. В Москву, в Кремль… Так вот, поняв, что несмотря на всю свою силу, ловкость и опыт деревенских драк, в рукопашном бою без оружия красноармеец Воробьев против опытного профессионала стоит дешевле советского пятака, Иван основные усилия сосредоточил на боксе и джиу-джитсу. И к концу службы в этом деле также преуспел. А потом две войны – финская и эта. Марши, мокрые или заледеневшие окопы, атаки, перестрелки, рукопашные, в которых приходилось драться и штыком, и прикладом, и ножом, и пехотной лопаткой, и заводной ручкой от полуторки, и расщепленной доской, и голыми руками тоже… Да не за призы и награды, а за собственную жизнь. Так что старший лейтенант Воробьев в свои двадцать шесть был очень опасным противником для любого…
Ничего подходящего в комнате не нашлось. Первое ощущение от нее оказалось верным – абсолютная пустота. Пол и стены покрыты таким же материалом, как и лежак (ну язык не поворачивался назвать это постелью), – мягким и слегка проминающимся под пальцами; ни отогнуть, ни оторвать хотя бы кусочек старшему лейтенанту не удалось. Создавалось впечатление, что лежак, пол и стены обтянуты одним фрагментом этого материала, вытканным по контурам помещения, потому что ни одного шва ни в одном углу обнаружить также не удалось. И заинтересованный взгляд офицера вознесся к потолку. Светящаяся поверхность, по его разумению, не могла быть ничем иным, как толстым стеклом, за которым как раз и прятались лампочки. А стекло – это хорошо. Осколки стекла, как правило, имеют острые края и вполне могут быть использованы как оружие. Ну или как инструмент, которым удобно, скажем, отрезать кусок этого мягкого покрытия, для того чтобы затем обмотать им часть того же стеклянного осколка, сделав из него некое подобие кинжала. Старший лейтенант легким движением вскочил на лежак, прикинул расстояние до потолка и, чуть присев, мощным толчком выбросил свое тренированное тело вверх, на лету со всей силы ударив по стеклянному потолку кулаком. Ну, попытался ударить… Потому что, вместо того чтобы врезаться набитыми мозолями костяшек в холодную твердость стекла, его рука стремительно пролетела сквозь потолок, как будто там, наверху, ничего не было.
Оттого что расчетная кинематика удара нарушилась, Иван рухнул обратно на ложе очень неуклюже, боком, едва успев сгруппироваться. Впрочем, покрытие ложа оказалось просто удивительным: несмотря на то, что под пальцами оно едва поддавалось, врезавшиеся в него локоть, плечо и коленку приняло очень мягко и этак обволакивающе, так что ушиба старший лейтенант не почувствовал. Он еще около минуты провалялся на ложе, приходя в себя от ошеломления, а затем осторожно поднялся на ноги и уставился на потолок.
Иван разглядывал его долго. Да нет, плоскость как плоскость. Конечно, на нем не видно, как на обычном потолке, покрытом побелкой, шероховатостей, подтеков и трещин – еще и поэтому он решил, что потолок стеклянный, – но… ничего совсем уж необычного тоже не заметно. Все в пределах странностей этой комнаты, к которой Иван уже понемногу начал привыкать. Так что это было? Он случайно попал рукой в замаскированный люк? Но почему в потолке отсутствуют какие бы то ни было следы его прикосновения – ни пролома, ни отворившейся створки? Офицер осторожно вытянул руки вверх и слегка подпрыгнул, постаравшись рассчитать прыжок так, чтобы только коснуться поверхности. И расширившимися от изумления глазами увидел, как его руки по запястья погрузились в потолок.
Иван ошеломленно опустился на ложе. Да что же это творится-то?! Ясно видимый и при этом совершенно неосязаемый потолок пугал. Это было настолько необычно и непривычно, что старший лейтенант даже на мгновение почувствовал, как к горлу подкатил колючий комок. Но затем натренированная годами войны (то есть множеством перенесенных нагрузок, немыслимых для обыденной мирной жизни) психика вновь взяла ситуацию под контроль, и офицер окинул потолок уже заинтересованным взглядом. Проницаемый потолок, говорите? Гм, посмотрим, как этим можно воспользоваться… Иван решительно встал и прикинул высоту. Несколько раз глубоко вдохнул, насыщая кровь кислородом, чуть присел и мощным рывком взметнул тело ввысь.
Рухнув обратно на ложе, снова принявшее его в мягкие объятия, он несколько минут лежал неподвижно. Того, что он увидел, просто не могло быть. Там, наверху, на высоте в несколько человеческих ростов, над его комнатой медленно извивал огромные, толщиной в полдесятка метров кольца гигантский змей.
Это был именно змей, причем многоголовый. Его четыре головы свисали гораздо ниже, одна из четырех разверстых пастей смотрела точно на комнату старшего лейтенанта. И из этой разверстой пасти лился… лились… лилось… короче, истекало нечто, рассеиваясь в воздухе и изображая из себя потолок комнаты. Это было настолько… даже не страшно, а просто невозможно. Иван разом осознал: произошло нечто настолько невероятное, что и гадать об этом пока не стоит. А то вообще можно с катушек слететь.
Однако, когда он наконец зашевелился и сел на ложе, выяснилось, что в его комнате кое-что радикально изменилось. А конкретно – пропала одна стена. Совсем. Будто ее и не было. Причем без звука. Перед прыжком была, а сейчас – нет. Теперь вместо нее зиял огромный открытый пролет, по обеим сторонам которого маячила еще парочка проемов поменьше. Ну как если бы за пропавшей стеной был коридор и после исчезновения стены он просто соединился с комнатой… Старший лейтенант несколько мгновений сидел, тупо пялясь на представшую его глазам картину, потом вскочил на ноги и, чуть пригнувшись, бросился к углу левого проема. Замерев у угла, он некоторое время прислушивался, пытаясь уловить хоть какие-нибудь звуки, способные подсказать опытному уху, что же там такое творится в глубине, а затем, бросив взгляд в легкий сумрак противоположного проема и не заметив там ничего опасного, осторожно заглянул за угол. Там действительно был коридор – пустой и плавно изгибающийся, так что уже метров через пятнадцать двадцать обзор перекрывала стена коридора. Иван так же осторожно скользнул к другому проему – пространство за ним выглядело абсолютно идентично. Старший лейтенант задрал голову и задумчиво посмотрел на потолок. Вернее, его занимал не сам потолок, а тот, кто скрывался за ним. Значит, этот Змей Горыныч решил его выпустить. Ну что ж, пойдем посмотрим, что эта тварь приготовила…
Изогнутый коридор оказался коротким – метров через сорок впереди замаячил другой проем, который вывел Ивана в огромный зал, часть которого он и смог увидеть, когда выпрыгнул сквозь потолок. Офицер остановился и огляделся. Змей Горыныч был здесь, и четыре его головы все так же висели странным ромбом над четырьмя концами огромного зала, ни на йоту не изменив своего положения с того момента, как он увидел их в первый раз. Ну, вроде как. Он же впервые увидел этого Змея Горыныча в другом ракурсе, так что, если изменения были незначительными, вполне возможно, старший лейтенант не смог бы их уловить. Зал опоясывала не слишком высокая стена, в которой виднелись еще четыре проема. А ближе к центру находились какие-то непонятные конструкции. За ними же…
Иван чуть присел и тщательно ощупал окружавшую его обстановку взглядом опытного разведчика. Первый закон разведки – непонятное опасно – здесь помогал слабо. Потому что непонятным было буквально все: стены, купол, свет, какие-то странные конструкции впереди, даже уже ставшая почти родной комната, которую он покинул. Но особенно этот фантасмагорический Змей, чье огромное тело, как выяснилось, вырастало прямо из пола в самом центре зала…
Минут пятнадцать спустя офицер разочарованно выпрямился. За все время наблюдения ничего не произошло. Змей Горыныч все так же неторопливо извивал свои кольца, ни скорость, ни частота, ни амплитуда перемещений не изменялись. Остальное содержимое зала пребывало в неподвижности. Что ж, если внешний осмотр из проема коридора ничего существенного не дал – значит, следует изучить все подробнее с близкого расстояния. Старший лейтенант снова пригнулся и устремился вперед короткими перебежками, умело передвигаясь от укрытия к укрытию. Он уже почти добрался до «подножия» Змея, в живой природе которого у него появились сомнения, несмотря на то, что гигант по-прежнему медленно извивался и даже шевелил чешуйками, как вдруг откуда-то сзади и слева послышался негромкий голос:
– Здравствуй!
Иван резко обернулся, тут же уходя вправо и прячась за укрытие. Человек! Высокий мужчина, физически развитый, необычно одетый, без оружия (вроде бы, потому что как может выглядеть здесь оружие, старший лейтенант не смел даже предполагать – да как угодно!), с элегантно подстриженной бородкой и усами. Вот и все выводы, которые можно было сделать при первом взгляде на хозяина этого места… Если это действительно хозяин.
Офицер замер, настороженно разглядывая появившегося перед ним мужчину. Тот вскинул руку в успокаивающем жесте:
– Не бойся! Я не сделаю тебе ничего плохого.
Иван криво усмехнулся. Ну, насчет того, кто кому может сделать что-то плохое, он бы не был так уверен. Однако не лезть же в драку сразу же, не имея никакой информации. К тому же этот тип ведет себя вполне мирно, не приказывает, не угрожает, не требует. Пожалуй, можно попытаться его по расспрашивать, не применяя специальных мер воздействия. Ну, на первых порах…
– Кто ты?
– Меня зовут Беноль. Я ученый.
Ученый – это серьезно. И хотя дядя, судя по имени, является иностранцем, ученые определенно принадлежат к прогрессивному человечеству, а все прогрессивное человечество сочувствует героической борьбе советского народа с немецко-фашистскими захватчиками. Так что, пока не видно охранников – а такой объект, пожалуй, должны охранять эсэсовцы, – можно попробовать столковаться с этим ученым и раздобыть хоть какое-нибудь оружие, а то и вообще выбраться отсюда.
– Ученый – это здорово. Старший лейтенант Воробьев. Иван Федорович. Товарищ Беноль, вы не подскажете, где здесь можно…
– Не торопись, – вскинув руку, остановил его ученый. – Мне многое нужно вам рассказать. Но я прошу вас подождать, пока очнутся ваши товарищи.
Товарищи?! Так значит, из его роты выжили еще несколько человек?! Вот это здорово! Настроение у Ивана сразу улучшилось. Интересно, кто? Хорошо бы кто-нибудь из ветеранов. С надежной поддержкой он бы здесь развернулся. Наизнанку бы этот секретный объект фрицев (а в том, что это именно секретный объект, русский офицер уже не сомневался) вывернул… Впрочем, старший лейтенант воевал слишком долго, чтобы тешить себя пустыми надеждами. Война – штука непредсказуемая. И жестокая. Кто выжил – тот выжил. И тому рады будем…
– А как скоро это произойдет?
Назвавшийся странным именем Беноль ученый сделал причудливое движение, которое, как догадался Иван, должно было изображать что-то типа пожатия плечами, и произнес:
– Не знаю. Я проводил этот эксперимент в первый раз. Ты очнулся первым. Как скоро очнутся другие – мне неизвестно.
И тут старший лейтенант внезапно почувствовал, что у него отчего-то отчаянно болят губы, а в следующее мгновение до него дошло, что разговор с ученым велся на каком-то незнакомом ему языке. Иван знал десяток-другой фраз на финском, с сотню слов и фраз на немецком и теперь уже с полсотни на румынском. Но этот язык был ему совершенно точно не знаком. Однако он не просто понимал, что ему говорил загадочный Беноль, но и отвечал ему на том же языке… Из-за этого и заболели губы, непривычные к такой артикуляции… Он ошеломленно уставился на ученого и только открыл рот, чтобы задать вопрос, как вдруг в проеме, расположенном слева от Беноля и почти напротив Ивана, шатаясь, появился еще один человек. Сделал шаг, другой и, выйдя из легкого полумрака коридора, предстал взору офицера во всей свой красе. Это был кореец. Ну вроде как. Во всяком случае, он сильно напоминал красноармейца Пака, которого лейтенант Воробьев обучал на снайперских курсах, где прослужил инструктором три месяца в сорок третьем. Ну вылитый Пак – такой же мелкий, кривоногий и тощенький. Корейцу явно было плохо, и Ивану припомнилось, как туго пришлось ему самому, когда он только очнулся на том своем ложе…
– Вот и ответ на твой вопрос, – послышался мягкий, но звучный голос ученого. – Остальные тоже начинают приходить в себя.
Иван стиснул зубы. Так это что же, остальные, про которых говорил Беноль, – не из его роты? А он-то губу раскатал… Ну что ж, значит, надо будет создать смычку с товарищами с Востока. Организовать, так сказать, местный Интернационал. А уж потом можно и… Но продолжить планирование ему не удалось, потому что еще из двух проемов, расположенных справа и слева, показались две шатающиеся фигуры. По виду вполне себе европейцы, во всяком случае никаких признаков монголоидной расы – ни узких глаз, ни желтой кожи у них не наблюдалось.
Появившийся из левого проема стриженный под бокс черноволосый мужчина оторвал руку от стены, сделал шаг вперед и едва не упал. Ухватившись за какую-то плоскость, выступающую из пола, он пробормотал:
– Ah, damn it… How much could I drink yesterday, if now I feel so crummy? What a potz I am! And what a shlimazl can tell me, where the hell I am?
Тот, кто вышел одновременно с ним из правого проема, вытаращил на чернявого глаза и ошарашенно произнес:
– Jude?
Иван почувствовал, как у него рефлекторно стиснулись кулаки. Это слово на немецком он знал. Выходит, всё точно – фрицы! Ну держитесь, суки…
– Jude! Jtidische Schwein!
– Nazi? – столь же удивленно отозвался чернявый, а в следующее мгновение, когда он перевел взгляд на корейца, его лицо исказила такая же гримаса отвращения, которая в этот момент полыхала на роже у немца, и он завопил: – Jap! Yellow assed macaque!!! – но в следующее мгновение был сбит с ног мощным хуком немца и покатился по полу.
– Jude!!! – орал фриц, прыгая на упавшего чернявого и хватая его за горло обеими руками.
Этого старший лейтенант уже стерпеть не мог. В Киеве он с офицерами батальона побывал на месте массовых расстрелов эсэсовцами киевлян в Бабьем Яру. Жуткое зрелище. Ряды и ряды полуразложившихся человеческих тел, присыпанные землей. А под ними тоже слой земли – и новые ряды, и еще… Замполит рассказывал, что эсэсовцы организовали там настоящий конвейер. Привозили людей, делили на группы – отдельно женщин, мужчин, детей, выстраивали по размерам одежды и приказывали раздеваться. После чего, уже раздетыми, подгоняли к краю рва и сдирали с голых людей обручальные кольца, перстни, вырывали из ушей серьги, а потом, поставив на колени, убивали выстрелом в затылок. Последним актом был осмотр полостей рта у трупов на предмет золотых зубов. Эсэсовцы сбрасывали тела в ров, ценности оприходовали, заранее разложенную по размерам одежду упаковывали в ящики и, загрузившись в машины, отправлялись за новой партией жертв…
Так вот, как говорил замполит, большинство погибших в этом самом Бабьем Яру были евреями. Фашисты вообще отчего-то шибко ненавидели евреев. Ну, почти как коммунистов… Сам Иван с евреями сталкивался всего несколько раз и зла от них не видел. Евреем был портной, у которого ему к четырнадцатому дню рождения пошили первую в его жизни новую рубаху – до того он всё донашивал за старшими братьями. Рубаха была пошита добро, грех жаловаться… Евреем был второй секретарь райкома комсомола, подписавший ему характеристику, благодаря коей он попал в Кремлевский полк. Ну и евреем был Яша Нейман, второй номер пулеметного расчета станкового пулемета «Максим» в его роте…
Поэтому Иван зло стиснул зубы и бросился вперед, прыгнув на спину немцу и взяв его шею в удушающий захват. Фашист дернулся, отпустил чернявого и попытался оторвать руки Ивана от своего горла. Но тот держал крепко и технично. Так, как его научили на занятиях по джиу-джитсу… Держал до тех пор, пока слева не послышался крик: «Кий-я!» – и небольшая, но крепкая ступня корейца не обрушилась ему на голову…
У старшего лейтенанта круги пошли перед глазами, он слегка ослабил хватку, так что фриц сумел сильным рывком выдернуть голову из захвата и, жадно хватая воздух широко разинутым ртом, откатился в сторону. Иван тряхнул головой, приходя в себя, шумно выдохнул. Чернявый, уже оклемавшийся, вскочил на ноги и принял боксерскую стойку рядом с ним.
– Поляк? – глухо спросил Иван. Круги перед глазами уже исчезли, но в ухе еще звенело. О том, что в Польше много евреев, ему рассказывал отцов брат, с которым отец во времена НЭПа держал на паях в Рязани постоялый двор. Иван те времена помнил. Тогда у них было пять лошадей, большой клин земли и маслобойка. Отец даже планировал расширить дело и открыть еще один постоялый двор, уже в Москве. Но потом НЭП сошел на нет, в их деревне начали организовывать колхоз, в который отец с братом вступили одними из первых и работали в нем ничуть не хуже, чем в своем хозяйстве, – все стены в избе грамотами да вымпелами были увешены. А нынче, когда мужики из деревни все на фронт ушли, отца вообще в председатели выбрали. Его-то на фронт не взяли по здоровью. В Гражданскую белоказак разрубил ему позвоночник, отец еле выжил и с тех пор все время ходил в корсете. Однако на работу был лют…
– Американец, – отозвался чернявый. Причем не по-русски и, похоже, не на своем английском. Но Иван не успел удивиться тому, что они друг друга поняли, потому что немец с корейцем пошли в атаку.
Удар немца старший лейтенант встретил блоком левой руки и тут же провел ему прямой в челюсть, а взять фрица на удушающий не успел – в этот момент кореец вырубил американца и плавным, скорее даже текучим, движением скользнул к нему. Иван чуть отскочил назад и принял боксерскую стойку. Кореец прыгнул, на лету выбросив вперед левую ногу. Метил он противнику ниже пояса, да тренер в секции джиджитсу всегда говорил Ивану, что у него очень хороша реакция, так что офицер успел подставить коленку, на которую и пришелся удар. Ивана чуть развернуло, но прямой в нос правой и хук левой ему удались почти идеально. На тренировках так не получалось, как здесь… Поэтому кореец только хрюкнул и мягко сложился у его ног. Иван шумно выдохнул, отыскивая взглядом фрица, но тот нашелся сам, вынырнув откуда-то слева и впечатав свой крепкий кулак прямо ему в диафрагму. В последний момент старший лейтенант успел напрячь мышцы пресса, что немного скомпенсировало удар, но все равно дыхание перехватило. А немец между тем не терял времени, снова и снова обрушивая на него удары.
– Russische Schwein! Kommunistische Schwein! – ревел он, метя по уху, по скуле, в челюсть, в диафрагму, опять по уху.
Иван под градом ударов отступал, уворачиваясь и подставляя под фашистские кулаки то плечо, то локоть, то предплечье…
– Остановитесь! О, Мать Бездны, успокой их безумство! Верни разум этим… этим… тем, кто еще может стать людьми! Остановитесь, заклинаю вас всем святым для вас! – Этот голос Иван слышал краем уха – похоже, кричал тот чудак ученый. Но сейчас это было не важно. Совершенно не важно…
Наконец Иван настолько очухался, что сумел поймать момент и, поднырнув под очередную линию удара фрица, провел захват его предплечья, тут же взяв на болевой. Немец глухо взвыл и попытался достать его другой рукой.
– Остановитесь! Глядя на вас, я уже сам теряю рассудок! Хватит!..
Иван посильнее надавил на согнутое запястье, намереваясь сломать фрицу кисть, чтобы он больше не был таким шустрым, но тут на его многострадальное ухо обрушился еще один удар. Это очухался кореец. Ивана вместе с фрицем повело влево, он рефлекторно надавил – раздался хруст, немец коротко вскрикнул, но не обмяк, а бешено дернулся, пытаясь вырваться из ослабевших рук русского. С той стороны, откуда напал кореец, послышалось шумное «И-эх!» – и сразу после этого довольный возглас еврея-американца:
– Так-то, макака желтожопая!
А затем в ушах вдруг раздался какой-то странный звон, от которого мышцы сразу начали обмякать. Иван скрипнул зубами, изо всех сил пытаясь удержать фрица, однако руки слушались все хуже и хуже. Спустя несколько мгновений немец вывернулся из захвата, но отчего-то не перешел тут же в атаку, а, тряся головой, с искаженным страдальческой гримасой лицом рухнул на пол. Иван, шатаясь, на дрожащих ногах сумел-таки удержаться еще на пару секунд в вертикальном положении – и тоже упал. Его взгляд, устремившийся к куполу, заприметил, что головы Змея Горыныча поменяли свое положение и теперь висели вплотную друг к другу точно над четырьмя бойцами. А в следующее мгновение яркий свет, изливающийся из их глоток, вспыхнул просто нестерпимо, и сразу после этого наступила тьма…

Глава 6

Иван лежал на уже знакомом квадратном постаменте, осторожно трогая пальцами опухшее ухо, и время от времени, морщась, облизывал языком раздувшуюся от удачного удара фрица губу. За кем осталось поле боя и как он снова очутился в этой комнате, офицер не помнил. Звон, яркий свет – и в следующее мгновение он валяется на своем ложе и тупо пялится в светящийся матово-белый потолок. Сначала, когда он только очнулся, боли не чувствовалось, но когда попытался повернуть голову, чтобы посмотреть, на месте ли проем, и задел покрытие ложа многострадальным ухом, на которое несколько раз обрушивались удары корейца, чуть не взвыл. Похоже, кореец сломал ему ушной хрящ. Вот ведь сволочь! Точно американский товарищ еврей заметил – макака! Кто такие макаки, старший лейтенант знал, поскольку еще во время службы в Кремлевском полку побывал в зоопарке. Их батальонный комиссар регулярно организовывал коллективные посещения красноармейцами различных заведений культуры – зоопарка, цирка, планетария, а также музеев и картинных галерей. Для повышения культурного уровня. Среди бойцов наибольшим успехом пользовались походы в музеи и картинные галереи, поскольку там можно было увидеть статуи и портреты голых баб. Впрочем, красноармейцы радовались любой экскурсии – индивидуальных увольнений не было, и каждый выход за пределы расположения полка считался наградой…
Страдания Ивана оказались напрасными – проем на месте стены исчез. Офицер досадливо скривился: ну вот, всё по новой! Он осторожно оперся на руку и сел. Предплечья, локти, плечи болели. И это было хорошо – значит, он сумел блокировать большую часть мощных ударов немца. И вообще, если бы не этот проклятый звон, он бы точно прикончил гада, несмотря на присутствие корейца…
Некоторое время Иван сидел, анализируя произошедшее. Результат анализа его не порадовал, поскольку порождал больше вопросов, чем ответов. Например: если это секретный немецкий объект, то почему фриц оказался точно в таком же положении, как и он сам – голым и без оружия? Почему во время драки не появилась охрана? Почему кореец начал сражаться на стороне гитлеровца? И вообще, почему он, Иван Воробьев, старый боец и опытный разведчик, до сих пор не имевший проблем с самоконтролем, вот так, ни с того ни сего вспыхнул гневом и бросился в драку?.. Ответов на эти вопросы не было. Офицер вздохнул и качнулся вперед, собираясь подняться на ноги. Но тут светящийся потолок вроде как расступился, и сквозь него в комнату вдвинулась огромная башка Змея Горыныча. Иван рефлекторно рухнул на спину и выставил руки, лихорадочно прикидывая, куда ловчее врезать, когда эта тварь приблизится. Но башка остановилась под самым потолком. А затем пасть распахнулась шире – и в белесом свечении, заполнявшем ее, внезапно проступило нечто, что поначалу старший лейтенант не смог идентифицировать, а когда наконец ему это удалось, ошарашенно мотнул головой, отчего ухо снова задело ложе и он зашипел от острого приступа боли.
– Лягте, – велел нос.
Да-да, из белесого свечения в пасти Змея Горыныча торчал обычный человеческий нос.
– Я сказал – лягте!
Иван озадаченно покосился по сторонам: к кому этот нос обращается-то? А Змей Горыныч еще шире разинул пасть, которая уже занимала половину потолка, и стало понятно, что нос не сам по себе, а принадлежит тому самому ученому, с которым Иван говорил в том самом зале, где извивалось тело этого самого Змея Горыныча. Белое же свечение в пасти башки Змея – что-то вроде киноэкрана, только демонстрируемый на нем фильм – цветной и… ну совсем как настоящий. Казалось, протяни руку – и окажешься внутри.
– О, Мать Бездны, еще раз говорю вам – лягте, лягте на свои ложа! Так вам будет лучше видно и слышно все то, что я хочу вам рассказать.
Ах, вот оно что… Значит, кино показывают не ему одному, а чудной ученый с еще более чудным именем Беноль как-то подсматривает за всеми. Может, через какую-то специальную киноустановку… или нет, там же нужно еще пленки проявлять… ну так через особенный бинокль или стереотрубу. Короче, через что-то. И сейчас он пытается уговорить остальных лечь на ложа, с которых, естественно, гораздо удобнее пялиться в потолок. Так что Иван устроился поудобнее, ожидая, пока ученому удастся загнать остальных на места и он начнет говорить. Может, хоть что-то прояснится.
Прояснилось…
Беноль начал рассказ с того, что они уже не на Земле.
Иван обалдело таращился на картинки, сменявшиеся перед ним на экране. Нет, в целом объяснение он понял, недаром батальонный комиссар их в планетарий водил, но все это звучало настолько невероятно, что понять-то он понял, а вот осознать… На это психика старшего лейтенанта пойти покамест отказывалась. Вероятно, в таком же состоянии пребывали и другие слушатели. Потому что ученый стал как-то обеспокоенно поглядывать в угол экрана, а затем внезапно оборвал рассказ:
– Я вижу, то, что вы услышали, вас сильно взволновало. Поэтому пока я прекращаю разъяснения. Попытайтесь осмыслить все, что я уже рассказал, и сделать верные выводы, главный из которых таков: вы должны осознать – все, что разделяло вас, осталось там, на вашей родной планете, за тысячи и тысячи световых лет отсюда. Здесь, на Киоле, нет ничего, что вас разделяет. Более того, я надеюсь на ваше сотрудничество…
Старший лейтенант Воробьев криво усмехнулся. Ну этот Беноль и загнул! Да чтоб он, советский офицер, с этим фашистом…
Похоже, подобные мысли отразились и на лицах остальных пленников, поскольку Беноль быстро закруглил свою политинформацию о борьбе за мир и дружбу во всем мире и отключился. Башка Змея Горыныча, похоже, являвшегося не страшным героем русских сказок, а этакой передвижной киноустановкой – вероятно, способной еще на тучу всяких фокусов, – то есть всего лишь механизмом, плавно и бесшумно втянулась в потолок, оставив офицера с его мыслями. Мыслей же в голове роилось бесчисленное множество.
Если ученый не соврал, Иван являлся первым из советских людей, ступившим на другую планету. О других планетах старший лейтенант знал только то, что им рассказывали в планетарии, и то, что он вычитал в захватывающей книжке Алексея Толстого «Аэлита». В ней описывалось, как русский инженер Лось и красноармеец Гусев на изобретенном инженером космическом корабле слетали на Марс, где у инженера случилась сильная любовь, а идеологически подкованный красноармеец возглавил трудящиеся массы марсиан, поднявшие мятеж против тысячелетнего ига эксплуататорских классов. Выходит, и ему, старшему лейтенанту Воробьеву, бывшему комсомольцу, коммунисту с 1939 года, выпало так же помочь трудящимся этой планеты восстать против местных капиталистов. На инженера Лося он точно не тянул… С другой стороны, судя по всем этим устройствам и механизмам, вполне возможно, что у них тут уже вообще коммунизм, потому как видел Иван покамест еще немного, но даже этого хватало для вывода, что всякие приборы здесь куда как хитрее и мудрее, чем на оставленной им Земле. А такое ведь возможно только при самом передовом общественном строе в истории человечества – коммунизме. Ведь только коммунизм может полностью раскрыть все дарования человека и открыть ему тайны мироздания! Иван сам как командир и коммунист делал об этом доклад на ротном комсомольском собрании, посвященном 25-летию Великой Октябрьской социалистической революции. Он тогда долго сидел в своей землянке при свете коптящей трехлинейки из сплющенной гильзы от 45-миллиметрового снаряда, копаясь в «Кратком курсе истории ВКП(б)» и первоисточниках – трудах Ленина и Сталина, которые выпросил у начальника политотдела дивизии. Перед комсомольцами надо было выступить мощно и убедительно, поскольку в его роте они были самыми образованными – шестеро из студентов, ушли на фронт прямо из институтов, а у остальных или десятилетка, или техникум за плечами. Ну да и войска-то у них какие – тут без образования и идеологической подкованности никак…
С этими мыслями старший лейтенант и уснул.

* * *

Следующий киносеанс состоялся через полчаса после того, как Иван проснулся. Пробуждение было странным – легким и спокойным; так бывает, когда спишь ровно столько, сколько надобно, не более и не менее. Потому что если спишь меньше, чем нужно, телу не хватает времени отдохнуть, а если больше – тело затекает, и ты встаешь с трудом, хрустя суставами и рефлекторно начиная разрабатывать затекшие мышцы. Да и из сна выходишь тяжко, зевая и наминая руками глаза. Сейчас же глаза Ивана будто сами открылись, а в следующее мгновение он упругим движением сел на лежаке и глубоко вдохнул, ощущая себя полностью готовым к новому дню… ну или что там на дворе? Из этого помещения, не имеющего ни окон, ни дверей, не видно…
Место нахождения… или заточения Ивана снова изменилось. Когда он обвел взглядом комнату, в одной из стен обнаружился дверной проем. Молодой офицер несколько мгновений посидел, настороженно рассматривая открывшееся ему новое направление движения, а затем с решительным видом поднялся и шагнул к проему. Что бы там ни было – не дело просто сидеть и ждать. Если там опасность – надо брать инициативу в свои руки, идти навстречу и попытаться навязать возможным противникам свою волю, а если нет – разберемся.
Опасности за дверным проемом не обнаружилось (во всяком случае ничего такого, что могло быть немедленно распознано как опасность). За дверным проемом оказалось… буквище. То есть больше всего оказавшееся за дверным проемом походило именно на это. Хотя никакой реки, которая своим изгибом могла бы его образовать, не было. Однако вода текла. Прямо над буквищем нависал небольшой каменный карниз, с которого низвергался довольно бурный водопад, отчего по всему буквищу разбегалась сетка волн. Куда потом уходила вода – было непонятно. Никаких отверстий, в которые она могла бы стечь, не видно, хотя вода на удивление прозрачная, совсем не речная, скорее колодезная, и дно, а также боковины этого искусственного буквища просматриваются отлично…
Иван некоторое время постоял, настороженно вглядываясь во все сооружение, но решил, что никакой угрозы оно не несет и потому можно воспользоваться приглашением и освежиться. Впрочем, ухо все одно следовало держать востро, ибо когда появятся остальные трое, схватка непременно начнется по новой, и не хотелось бы, чтобы фашист застал его врасплох, да еще и в воде… Мысль о том, что искусственный бочаг может быть предоставлен в распоряжение его одного, молодому офицеру даже в голову не пришла…
Освежился он знатно. Да что там освежился – помылся и побрился! Все произошло неожиданно. Едва только Иван осторожно спустился в водоем, на ближней к нему стенке зажглись несколько символов. Молодой офицер замер и оглянулся: это кто же тут за ним наблюдает? Но никого поблизости не обнаружилось… Он слегка расслабился и повернулся к символам. Первый представлял собой полосу, на одном конце которой горело примитивное изображение снежинки, типа того, какое получается, когда обрезаешь ножницами углы сложенного бумажного листа. Они со старшими детдомовцами украшали такими снежинками елку, которую ставили к Новому году на радость малышне, других-то игрушек не было… А на втором конце – изображение языков пламени, как на пионерском значке. Одна половина этой полосы была подсвечена немножко ярче. Иван некоторое время рассматривал полосу, затем осторожно коснулся ее пальцем рядом со «снежинкой». Линия яркой подсветки мгновенно уменьшилась до того пятачка, которого он коснулся, а вода ощутимо остыла и стала совсем как в сентябре на Пахре. Причем остыла вся сразу, а не, скажем, тот поток, что извергался с каменного карниза. Иван вздрогнул и поежился, потом, бросив испытующий взгляд на полосу, коснулся ее посередине – и вода тут же послушно вернулась к прежней температуре.
– Ишь ты, – усмехнулся Иван, – значит, вон оно как…
После нескольких манипуляций с полосой он установил желаемую температуру воды и обратил внимание на другие символы. Один из них изображал человеческий профиль, нижняя часть которого была в каких-то облаках. Иван осторожно протянул руку к этому значку, и на его поверхности тут же сама собой выступила пена.
– Ага, для бритья, значит, – догадался Иван и уже не опасаясь принялся зачерпывать пену и намыливать подбородок, щеки и верхнюю губу. Где взять бритву – разберемся…
Однако ни одного значка, хотя бы отдаленно напоминающего бритву, он так и не обнаружил. Другие символы включили подсветку водоема, извергли на поверхность целый водопад пены (от которой Иван пять минут отплевывался, моля бога, чтобы в этот момент в купальню не ворвался немец), заставили воду шумно вскипеть (так что с испуга он едва не выпрыгнул из резервуара, прежде чем понял, что это не от нагрева, а от того, что в воду просто струей вдувался воздух), ну и насытили воздух купальни всякими ароматами. И никаких бритв.
Иван сердито смыл с физиономии пену, но тут же замер, не найдя под рукой щетины – пена начисто съела всю молодую поросль усов и бороды.
– Ли-ихо! – ошеломленно произнес старший лейтенант. Решив более в такой удивительной купальне не засиживаться, он наскоро ополоснулся сразу же очистившейся водой и вылез, оглядываясь в поисках полотенца. Полотенца нигде не оказалось, но пока Иван шел от купальни до дверного проема, его обдало несколькими волнами теплого воздуха, причем этак похитрому, не с одной стороны, а закрутив вихрь вокруг тела, так что в комнату, а вернее в зал, он вошел абсолютно сухим.
В зале также произошли изменения. В центре ложа стояло несколько… наверное, это были тарелки и стаканы, но уж очень необычные. И все чем-то наполнены. В одной тарелке – нечто вроде каши с ложкой… То есть это Иван вначале подумал, что видит ложку, а на самом деле штуковина оказалась палочкой с утолщением на конце, состоящим из множества полосок – каша набивалась между ними, и ее можно было зачерпнуть не хуже, чем собственно ложкой. Во второй тарелке – либо в широком стакане, черт его разберет – было нечто жидко-тягучее, как кисель. В третьем лежали вроде как обычные куриные яйца, но когда он взял одно в руку, выяснилось, что они мягкие на ощупь, а на вкус – что-то среднее между сливой и терном. И без косточек. Короче, не пища, а сплошное недоумение…
Пока Иван ел, он размышлял над тем, что еще ему удалось узнать об этой планете. Можно было предположить, коммунизм здесь победил. Эвон какие купальни делать наловчились! С другой стороны, может быть, пленники просто оказались во дворце какого-нибудь кровопийцы-аристократа. Ну и что, что этот непонятный Беноль назвался ученым – это ж ничего не отменяет. Как рассказывали в планетарии, знаменитый астроном Тихо Браге был целым герцогом и сам себе построил огромную астрономическую обсерваторию. Может, и это какой-нибудь герцог, отсюда и все блага. Опять же еду он что, сам по их залам разносит? Явно прислуга имеется… Но на кой черт ради пленников эту самую прислугу напрягать? Ладно ради фрица – он же точно представитель эксплуататорских классов, но за-ради него, советского офицера-то, зачем?.. Короче, несмотря на то что информации о том месте, где он, Иван, находится, у него вроде как слегка прибавилось, ясности не наступило…
Покончив с едой и сходив в купальню сполоснуть руки (за это время постамент быстро и совершенно бесшумно очистился от тарелок и стаканов), Иван завалился на ложе и упер взгляд в потолок. Все, что ему предложили сделать… ну, так ненавязчиво, открыв дверь в купальню и сервировав завтрак, он исполнил, оставалось только ждать. Этот странноватый Беноль должен снова проявиться. Насчет сотрудничества с фашистом, он, конечно, загнул, но насчет остальных двух товарищей можно подумать. Даже насчет корейца. Чего это он так на него взъелся-то? Товарищ из американских евреев особых сомнений не вызывал – как-никак союзник, опять же Второй фронт имеется, причем нынче уже не только в виде тушенки. А вот с корейцем стоило разобраться – поговорить там по-товарищески, мозги вправить, объяснить про солидарность трудящихся… Да и вообще, прежде чем что-то планировать, надо понять, чего этому Бенолю от них надо. В каком таком деле ему требуется их сотрудничество? Ну и пояснить товарищу ученому важность правильного подбора и расстановки кадров. Товарищ Сталин на этот момент особо указывал, и тут Иван вождя горячо поддерживал…
Дальнейшие разъяснения, как ожидал молодой офицер, Беноль будет делать скорее всего с помощью все той же кинопередвижки в пасти головы Змея Горыныча, которого теперь, разобравшись в его природе, Иван совершенно не опасался. Снова собирать пленников вместе, после того как они едва не оторвали друг дружке головы, было бы глупостью. Так что самым разумным, по его мнению, будет устроиться поудобнее и спокойно ждать, пока Змей Горыныч не просунет сквозь потолок свою башку-кинопередвижку… Ну и не возбранялось слегка подремать при этом. Фронтовой опыт приучил офицера спать всегда, едва лишь выдается свободная минута. Ибо когда представится следующая возможность – угадать нельзя. Война – такое дело, часто приходится бодрствовать несколько суток подряд. А у офицерского состава возможностей прикорнуть намного меньше, чем у рядового и сержантского…
Башка Змея Горыныча вынырнула из потолка минут через пятнадцать после того, как старший лейтенант занял исходную позицию… Ну, приблизительно, поскольку засечь точное время было нечем. Кстати, это тоже тема для размышления. Если ученый Беноль переправил их сюда, то куда он дел оружие и обмундирование? Необходимость все делать голым Ивана уже начала напрягать. Так что, едва башка-кинопередвижка вдвинулась в комнату, он тут же приподнялся и замахал руками:
– Эй, как тебя там, Беноль! Эй!
– Подожди, – спустя пару мгновений отозвалась башка, – подожди, пока твои товарищи приготовятся к просмотру того, что я хочу вам показать.
– Ну, это еще большой вопрос, кто кому товарищ, – огрызнулся молодой офицер, – да и не об этом я. У меня оружие было, обмундирование. Гимнастерка шерстяная, новая совсем – месяца еще не носил. Опять же награды. Куда все делось-то? Ты б выдал, а? Если там грязная или рваная, так то ничего – постираем, зашьем, чай привычные.
Но эти его просьбы остались без ответа. Во всяком случае без немедленного ответа. Змей Горыныч снова разинул пасть почти на весь потолок, явив взору величественную фигуру Беноля, сидящего на какой-то террасе, устроенной на высокой скале над морским заливом. И Иван решил подождать, пока ученый не покажет им того, что собирался. Может, тогда наступит время потолковать.
– Я уже говорил вам, что я – ученый, – торжественно и даже несколько гордо начал Беноль. – И мое имя – Алый Беноль. В нашем обществе я занимаю один из девяти высших уровней, доступных для Деятельного Разумного. Ибо указание цвета рядом с именем означает, что обладатель его имеет в своем распоряжении почти неограниченную долю Общественной благодарности и способен привлечь для достижения своих целей почти любые ресурсы, доступные нашей цивилизации. – Ученый сделал короткую паузу, бросил взгляд в морскую даль, расстилавшуюся перед ним, и продолжил: – Для того чтобы вы поняли, почему я привел вас на Киолу, я должен немного рассказать об истории нашей цивилизации. – Тут он снова сделал паузу и заговорил нараспев, будто сказитель: – Наша цивилизация насчитывает уже более сорока тысяч оборотов планеты вокруг центрального светила. Вы это называете годами. Хотя протяженность нашего и вашего года не совпадает – наш длиннее на сто двадцать семь дней. Но для моего рассказа это не важно… Итак, наша цивилизация гораздо древнее вашей, и мы гораздо дальше продвинулись по пути познания законов природы и божественного Провидения, чем это сделали вы. Еще в те времена, когда ваши предки только вышли из пещер, чтобы охотиться на странных лохматых зверей с бивнями и хоботами, наши корабли уже бороздили астрос.
Беноль гордо вскинул подбородок и устремил взгляд в центр экрана, так что Ивану, да и каждому из пленников, вероятно, тоже, показалось, что он посмотрел именно на него.
– Однако около семи тысяч лет назад, овладев энергиями тиолэя и стабилизировав свою численность на уровне, достаточном для комфортного проживания в пределах нашей звездной системы, мы остановили свою звездную экспансию и направили всю энергию на внутреннее совершенствование. Ибо именно тогда один из величайших умов нашей цивилизации Белый Эронэль доказал, что приблизиться к божественным пределам совершенства возможно, лишь отринув насилие и встав на путь гармонии. Экспансия немыслима без допущения насилия как одного из элементов общей этической системы, так что встать на путь внутреннего совершенствования мы могли, только отказавшись от внешней экспансии, тем более что никакой необходимости в ней у нас уже не было. Ибо овладение энергиями тиолэя полностью освобождает цивилизацию от задачи искать ресурсы, доступные для извлечения и переработки – энергии тиолэя способны обеспечить цивилизацию любыми необходимыми ресурсами. Численность же нашего населения к тому моменту стабилизировалась, и с тех пор продолжала оставаться на приблизительно неизменном уровне почти все эти семь тысяч лет. Вот поэтому Симпоиса, собрание величайших умов, которым даровано народом право определять пути развития нашей цивилизации, и приняла решение встать на путь, указанный Белым Эронэлем.
Ученый замолчал и наморщил лоб, так что Ивану стало понятно: не всё так просто с древним отказом от насилия, не всё, и Беноля эта история чем-то гнетет.
– Наша система довольно необычна, – продолжил между тем ученый. – Вокруг светила, называемого нами Тиороном, вращаются всего две планеты. Но вращаются они по единой орбите, одна напротив другой, закрытые друг от друга центральным светилом. Наши предки назвали родную планету Ола. Вернее, когда на ней существовали еще множество отличных друг от друга народов и языков, она носила множество названий, но потом, когда наша цивилизация наконец сумела объединиться, осталось одно – Ола. И когда по ту сторону светила нашими учеными была сначала вычислена, а затем и обнаружена вторая планета, очень схожая с нашей, это вызвало настоящий шок. Именно в то время у наших ученых зародилась мысль, что мы, Разумные, были некогда созданы какой-то другой, более могущественной цивилизацией, которая и приготовила нам для дальнейшего развития эту дополнительную «шкатулку с ресурсами», причем не столько с первичными промышленными элементами – металлами, кремнием, нефтью и так далее, сколько с самым важным ресурсом – территорией с атмосферой, силой тяжести и климатом, при которых человек чувствовал себя не менее, а то и куда более комфортно, если учесть, что к моменту открытия Киолы наша цивилизация только-только отошла от метода получения энергии путем сжигания горючих веществ и едва вступила на уровень овладения энергиями распада, лишь приблизившись к энергиям слияния, отчего наша родная планета была изрядно нами загрязнена… – Ученый усмехнулся. – Вам пока не понять, насколько мы были взволнованы, но для тех, кто жил в ту эпоху, это был настоящий шок. Никто не мог понять, как на планете, отделенной миллионами суэлей вакуума, развилась очень похожая на нашу флора и фауна. Тем более что на самой Оле континенты, отстоящие друг от друга всего лишь на несколько тысяч элей, по составу флоры и фауны зачастую разительно отличались…
Иван молча пялился в потолок, хотя очень многое ему было непонятно. И как он подозревал, остальным землянам, которые слушали Беноля, тоже. Ну скажите на милость, что это за энергии тиоэля или там распада? Хотя слово «распад» звучит знакомо… Или на каких-таких мохнатых зверей с бивнями охотились его предки? На кабанов, что ли? И кто такие эти Флора и Фауна? Вроде похоже на женские имена… Однако задавать вопросы он пока не решался. Не факт, что товарищ Беноль ответит (во время рассказа Иван снова решил считать его не кровопийцей-аристократом, а классово близким ученым), но какая-никакая информация все одно идет. Правда, пока для понимания текущей ситуации совершенно бесполезная. Ну да посмотрим, что там дальше будет…
– Так вот, шагнув на путь, предначертанный Белым Эронелем, мы ограничили ареал своего расселения всего двумя планетами – Олой и Киолой, как стали называть планету-близнеца нашей прародины. Я думаю, одной из причин отказа от звездной экспансии стало то, что за много лет мы так и не нашли не только убедительных свидетельств, но и хотя бы ясно различимых следов тех, кто действительно мог бы создать разумную жизнь во Вселенной. Нет, парадоксов и артефактов, которые походили на таковые, мы обнаружили довольно много, но их нельзя было однозначно интерпретировать именно как следы Создателей. – Беноль вздохнул. – Возможно, Создатели настолько превосходили нас в развитии, что действовали уже из других планов Бытия. Поэтому мы сдались…
Молодой офицер нахмурился: а вот это они зря! Сдаться – это же лапки вверх, и всё. Да как такое возможно? Эвон поляки да французы перед Гитлером лапки задрали – и что? Лучше им от этого стало? Замполит батальона рассказывал, наши наступающие войска в Польше целые фабрики смерти обнаружили. Ну, лагеря такие специальные, где все было предназначено, чтоб людей, которые и не воевали уже, а в плену там были или вообще жили себе в своих домах, никого не трогая, уничтожать. И так все по-немецки аккуратно было рассчитано, что за день можно было не одну тысячу человек расстрелять, газом отравить или в крематории сжечь… А ведь как тяжко нам в сорок первом-то пришлось. Казалось, всё – кранты! И тоже ведь вопли раздавались, что всё, мол, сдаваться пора, авось пожалеют. Мол, немцы – люди цивилизованные, высокой культуры, европейского образования и развитых технологий… Вот они свое образование с технологиями и показали. В этом… как его там?.. Освенциме, что ли, и Майданеке. Все очень культурно и технологично. И ежели бы мы в сорок первом тогда сдались, то сколько таких высокотехнологичных Освенцимов и Майданеков цивилизованные и культурные европейцы в Советском Союзе понастроили бы? Иван на жалость этих европейцев в Бабьем Яру насмотрелся. Нет, сдаваться никак нельзя… А если уж совсем не повезло, то лучше руки вверх задирать не перед цивилизованными и культурными, а перед дикарями какими-нибудь – больше шансов…
– Следующие тысячелетия, казалось, полностью подтвердили верное направление избранного нами пути. Отринув насилие, наша цивилизация сумела построить уникальную культуру, в рамках которой каждый из нас способен был не только подняться до предельных высот развития тех способностей и талантов, коими одарили нас природа и боги, но и прожить жизнь в счастье и гармонии, невозможных при иных условиях. И мы считаем, что именно в этом и состоит единственное назначение разумного человека – множить в мире счастье и гармонию…
Голос Беноля дрогнул, и Ивану почудилось, что эти слова причинили ученому сильную боль. Ой, что-то не так здесь со счастьем и гармонией…
– А сто сорок лет назад пришли они , – тихо закончил Беноль.
И сразу после этого изображение ученого на экране башки-кинопередвижки куда-то исчезло, а взамен появились другие картинки. Сначала они были невообразимо прекрасны. Буйная зелень лесов, синева озер, гладь морей, величественные водопады, стаи птиц, заслоняющие небеса, и… люди – красивые, счастливые, смеющиеся. Огромные, величественные башни, вздымающиеся к облакам, и маленькие уютные домики, прячущиеся в буйном цветении садов, паруса кораблей… а потом взрывы, взрывы, взрывы! Рушащиеся башни, горящие корабли, мечущиеся в испуге люди – и трупы, множество трупов…
– Киола с момента ее заселения была научным и промышленным центром. – Голос Беноля зазвучал глухо, надтреснуто. – Здесь нам удалось сразу же вписать заводы, плантации и энергостанции в природу так, что они ничем не нарушили экологический баланс планеты. Ну да к моменту, когда началось ее активное заселение, наша цивилизация уже владела энергиями слияния и вплотную подступила к овладению энергией тиоэля. А вот Олу нам пришлось долго восстанавливать и лечить, поэтому большинство промышленных комплексов на ней закрыли. Нашей цивилизации хватало и того, что мы производили здесь, на Киоле. Ола же стала своего рода мемориальным миром, планетой-курортом, планетой-музеем, планетой-праздником. Большая часть населения обитала на Киоле, а на Олу прилетала отдохнуть или пожить некоторое время, подышать воздухом далекой прародины, прикоснуться к истокам… Мы не знаем, почему они  ударили именно по Оле. Возможно, это было сознательное решение, потому что на Киоле в распоряжении Симпоисы оказалось на несколько порядков больше промышленных и энергетических ресурсов. А возможно, всего лишь случайность, и Ола просто первой попала под удар. Но они  ударили…
Голос ученого сорвался, но он нашел в себе силы продолжить:
– На Киоле мы сумели остановить их , удержаться – закрылись энергетическими полями и сожгли направленными лучами энергии тех немногих, что сумели проникнуть внутрь нашего энергетического кокона. Правда, после этого три оператора из семи, которым пришлось сжечь живых разумных, сошли с ума, а остальные навсегда покинули наше общество, удалившись на Остров. Но мы сумели… здесь, на Киоле… А на Оле остались они … – Беноль замолчал.
Иван еще некоторое время глядел на экран, на котором все так же мелькали картины взрывов и разрушений, затем досадливо сморщился и вздохнул. Ишь они какие здесь нежные все – бомбежки испугались, а те, кто захватчиков грохнул, и вовсе рехнулись… Ой, куда-то они не туда завернули с этой своей гармонией и ненасилием. Ну понятно же, что со временем классовая борьба обостряется – значит, диктатура пролетариата неизбежна. А она есть насилие пролетариата над бывшими эксплуататорскими классами. Здесь же, похоже, рабочий класс упустил ситуацию и получил мировую, то есть эту… как ее?.. межпланетную войну! Все в соответствии с учением марксизма-ленинизма, развитым и углубленным вождем советского народа товарищем Сталиным. Это даже ему, Ивану, не слишком-то подкованному в области марксистско-ленинской теории, совершенно ясно. Поня-атно теперь, зачем им бойцы понадобились. Только вот ошибся немного товарищ ученый-то – не тех в суматохе заграбастал. Этот фриц, фашист проклятый, явно скорее на ту сторону перебежит, чем коммунистический строй защищать будет. А в том, что здесь точно построен коммунизм, Иван после просмотра кинокадров, снятых на Оле, их бывшей, захваченной фашистами (а кем же еще?!) планеты-прародины, не сомневался. И с корейцем, похоже, не все так просто будет…
– Я нашел вас очень далеко от Киолы. Очень. Даже луч света, отправленный с вашей планеты в сторону Киолы, достигнет ее только спустя тысячи и тысячи лет. Я искал вас долго. Именно вас. Разумные живут на множестве планет. Но некоторые планеты окружены столь мощными защитными полями, что мои поисковые ваоры не смогли проникнуть сквозь них. Пространство вокруг других переполнено таким количеством излучений от разных источников, что мне не удалось создать стабильные каналы. На третьих, более доступных, цивилизация находилась на слишком низком уровне развития, так что их разумные, появись они здесь, испытали бы культурный шок, который мог бы привести к непредсказуемым результатам. Наконец я обнаружил вашу планету. Вы были достаточно цивилизованы, чтобы легко перенести культурный шок или вовсе его не испытать. И вы были способны к насилию. Поэтому я сосредоточился на вашей планете и стал искать тех, кто мне был нужен. Простого умения… умения… – голос Беноля задрожал, как будто он никак не мог заставить себя произнести следующее слово, но в конце концов ученый справился с собой, – убивать… мне было мало. Я выбирал тех, кто может удержаться от неконтролируемых порывов насилия, более того, тех, кто способен спланировать насилие, поставить его на службу своим целям… А также тех, кого я смогу вытащить. Два года я пытался сделать это. Двести тридцать одна попытка, сто семьдесят три из них сорвались в первую же секунду – я не смог даже начать считывать код. Что-то пошло не так, канал оказался нестабильным. Еще в пятидесяти четырех случаях код был скачан не полностью. Вы четверо – единственные, кого мне удалось воплотить… без потерь. Вы – моя единственная надежда. – Беноль замолчал.
Некоторое время Иван обдумывал его слова, но едва он открыл рот, чтобы задать первый из теснившихся у него в голове вопросов, раздался голос корейца. И в то же мгновение Иван понял, что Беноль вел свой рассказ на том самом языке, который так внезапно оказался в его памяти. Но этот факт тотчас заслонило содержание заданного корейцем (всё на том же языке) вопроса:
– Скажите, а что означает «воплотить»?
Кинопередвижка перестала транслировать документальные кадры бомбежек и разрушений, на экране вновь появился ученый. Но на этот раз его лицо занимало почти весь экран.
– Дело в том, – немного смущенно начал он, – что ваша планета расположена очень далеко от Киолы. Мы не обладаем технологией переноса материальных тел на столь значительное расстояние, хотя, вероятно, могли бы ее разработать. Но до сих пор она была нам не особенно нужна. У нас нет необходимости доставлять ресурсы, мы не ведем экспансии, а путешествия на Олу по астросу и так занимали не слишком много времени, да еще и были очень популярны, поскольку рассматривались людьми как некое увлекательное приключение. Поэтому я не мог перенести вас на Киолу, так сказать, во плоти. Я просто считал ваш сатимис-код и уже здесь воссоздал, воплотил вас в ваши тела… Ну, не совсем ваши, конечно. Я думаю, вы уже заметили, что все механические повреждения, которые накопились за годы вашего существования в прежнем мире, здесь устранены. Кроме того, ваши вновь обретенные тела находятся на пике развития – я имею в виду отрезок жизни, когда скорость образования новых клеток еще немного превышает скорость отмирания старых. То есть все вы моложе своего прежнего биологического возраста, некоторые чуть-чуть, на несколько лет, а кто и существенно. Кроме того, вы хоть медленно, но растете. Ну и ваши тела слегка реконструированы по нашим медицинским технологиям, то есть вы выглядите по-своему, так, как выглядели в своем родном мире, но физически и физиологически более совершенны…
– Так это что, я – здесь, а там, на Земле, в этот момент другой сержант Розенблюм попивает пивко с ребятами и даже не подозревает, что у него появился брат-близнец? – вступил в разговор американец.
– Ну… не совсем так. – Смущение Беноля стало еще заметнее. – Дело в том, что ваор-каналы на таком расстоянии очень нестабильны, а падение чувствительности довольно значительно. Так что я предполагаю, что осуществить удачное считывание мне удалось только потому, что в этот момент клетки вашего тела произвели резкий выброс жизненной энергии. А такое возможно только… только… ну, в исключительно редких случаях… Возможно даже, лишь в одном… – Он замолчал, не в силах выразиться более понятно. И не потому, что не знал тонкостей, а просто не мог произнести это вслух.
– То есть… – после длинной паузы послышался голос немца, – там, у себя, мы все мертвы?
– Это не обязательно так, – поспешно сказал ученый. – Возможно, вы в тот момент просто… ну, посчитали, что вот-вот… ну… прекратите жить… а на самом деле вам удалось… не умереть. Такая возможность вполне допустима.
Иван почувствовал, что у него полегчало на душе. Значит, он не оставил своих ребят на берегу той румынской речушки и вместе с ними ушел за грань. Что ж, так тому и быть. И хорошо, что так. А то получилось, что он вроде как бросил своих. Предал… Он родился под Солотчей, на Рязанщине, и в их краях было живо предание о воинах Евпатия Коловрата. Был такой рязанский воевода – давно, во времена Батыя. Когда тот зорил Рязань, не было Коловрата в городе, а как вернулся на пепелище, так и бросился со своей дружиной вдогон за Батыевым войском. И как налетел на него, как начал бить басурманов – те завопили от ужаса и принуждены были всем своим войском огромным против жалкой тысячи рязанцев развернуться, да еще и выставить против них камнеметные машины-пороки. Когда же принесли к Батыю израненных воинов Коловратовых, что уже не могли от ран ни на ногах стоять, ни оружие держать, то спросил он их: «Чего это вы таким малым числом на мое войско кинулись? Ведь мало вас, никак вы победить не сможете. Сгинете все». А те ему ответствовали: «Так за тем мы и пришли. Ибо давали мы клятву Рязань беречь, а не смогли, и нет нам мочи клятвопреступниками жить!» С тех пор для русского воина ничего не изменилось…

Глава 7

Ямамото Исороку сидел на берегу моря и кидал камушки в воду. Светило солнце, веял легкий ветерок, а впереди вспарывали воду стайки летучих рыбок. Всю картину можно было обрисовать единственным словом – идиллия. Но на душе у него было тяжело.
…После рассказа об истории своего мира и о том, как они, четверо землян, сюда попали, наивный ученый по имени Беноль обратился к ним с просьбой помочь людям Киолы вернуть себе родной мир. Но немец сразу же заявил, что не собирается общаться с евреем, а русского просто прикончит. Русский хмыкнул и емко сообщил, какие он имел интимные отношения с матерью немца, с самим немцем, а также с его великим фюрером. Американец развил тему и в свою очередь известил всех, что, если в пределах его досягаемости окажется «желтожопая макака», он тут же свернет «ей» шею. В ответ Ямамото вежливо предложил ему попытаться осуществить угрозу, но после не обижаться на результат…
Короче, вопли Беноля о том, что они теперь совершенно другие люди и что все, разделявшее их на родной планете, там и осталось, и что здесь, на Киоле, они теперь являются самыми близкими друг для друга людьми, не подействовали. Как и заявление, что его расчеты показывают: четверо – это минимально необходимая группа для направленного воздействия на общество Киолы. Да что там минимально необходимая – даже силы четверых может не хватить, потому что рассчитанный на них уровень воздействия находится в пределах статистической погрешности и воплощение модели изменения общества возможно лишь в случае расширения пределов погрешностей, да и в этом случае лишь в семи процентах расчетных решений. Так что, даже если один из них не согласится сотрудничать с остальными, не говоря уж о прямой конфронтации, все усилия Беноля окажутся напрасными. Но его никто не слушал. За исключением Ямамото Исороку. И вероятно, русского. Тот все-таки больше молчал, поэтому был шанс, что он лучше контролирует эмоции. А немец и американец просто закусили удила…
В общем, спустя несколько минут бесполезных увещеваний киольский ученый убрал киноэкран, на котором демонстрировалось звуковое и цветное кино невообразимого для Земли качества, и японец остался в одиночестве. Поднявшись, Ямамото прошелся по своей комнате. С первой минуты он воспринимал ее как небесное отражение зала храма Ясукуни, где находят покой души умерших воинов. Здесь тоже в центре находился алтарь, а сам он, Ямамото Исороку, был жертвой, то есть даром Аматэрасу, которым богиня распорядилась вот таким образом. А наивный ученый с другой планеты – всего лишь ее инструмент. Как и тот пилот американского истребителя, чья очередь закончила его земной путь. Поэтому просьбу Беноля о помощи Ямамото сразу расценил как волю Аматэрасу и готов был немедленно и всеми силами помочь ему во всем, о чем бы он ни попросил. Но вот остальные…
Несколько раз в течение дня японец поднимал глаза к потолку и звал ученого, но тот так ни разу и не откликнулся. Дважды, когда Ямамото выходил в купальню – не столько для того, чтобы освежиться, сколько для того, чтобы занять время, ибо делать в зале было нечего, – на его лежанке появлялись столовые приборы с едой, но более никакой реакции адмирал не обнаружил. Адмирал… хм, смешно… Вряд ли он теперь мог называть себя так. У него больше не было флота, и на взгляд постороннего он был совершеннейшим сопляком. Ямамото вспомнил свое последнее пробуждение в прошлой жизни. Как он мечтал снова стать молодым и здоровым! И вот он стал… И что? Эх, правильно говорил тот священник из американской миссии Ньюол в Нагаоке: когда Господь желает наказать человека, он исполняет его самые заветные желания… Ямамото неплохо знал Библию, но христианство так и не принял. Хотя во время учебы в Военно-морской академии у него часто возникали споры с друзьями из-за того, что на столе в своей комнате он держал эту книгу. И тем вечером он внезапно почувствовал, что ему остро ее не хватает. Нет, он не сомневался в промысле Аматэрасу, но длительный контакт с христианством породил у него некую причудливую теорию, совмещавшую в себе и христианского Бога и всех других богов – японских и, скажем, китайских, которые находились между собой в неком причудливом и не всегда понятном человеческому разуму, но несомненном взаимодействии. Вот и этот Беноль, будучи ученым, в чьем распоряжении явно имеются невообразимые для землян возможности, все равно в разговоре поминает богов. Вряд ли это земные боги, но само присутствие веры здесь, так далеко от Земли, да еще у цивилизации, на тысячи лет обогнавшей земную, указывает на то, что божественные силы существуют…
Так, под теологические размышления, адмирал и уснул.
Утро началось с того, что Ямамото посетил купальню и с аппетитом позавтракал. После чего сквозь потолок вдвинулась голова дракона с экраном в пасти и Алый Беноль поинтересовался, не сумели ли земляне за прошедшее время как следует обдумать его слова и оценить свое положение. И не решились ли они на попытку сотрудничества. Снова немец и американец категорически и очень эмоционально ответили «нет». Русский ответил спокойнее, отвергнув сотрудничество только с «фашистом».
Адмиралу припомнились дебаты, которые шли в японском обществе в целом и на флоте в частности по поводу присоединения Японии к Тройственному пакту. Флот и сам генерал Ямамото тогда были против, но… Он тяжело вздохнул. Киольский ученый не прав. Все, что разделяло их там, на Земле, хвостом дракона притащилось за ними сюда, на Киолу. И по-иному быть не могло, потому что разделяло их не что-нибудь, а война, причем все еще идущая и потому являющаяся едва ли не самым важным в их жизни, той жизни, которую они вели. По-иному и быть не могло, ибо именно война дала им то, ради чего Беноль привел их на свою планету, – умение убивать и выживать… Поэтому, когда настала его очередь отвечать, он коротко поклонился дракону и попросил о личной встрече.
Выслушав всех, Беноль, не скрывая разочарования, сообщил, что в таком случае он не считает себя вправе задерживать кого-то из них в своей иуэле, они вольны немедленно покинуть ее и отправиться куда пожелают. Он внес данные о гостях с Земли в каталог Деятельных Разумных Киолы, и потому они обладают всеми правами и возможностями киольцев на территории планеты. Однако он предупреждает, что земляне должны держать в узде свои агрессивные наклонности, потому что если кто-то из них попробует дать им волю, то будет немедленно изолирован. После этого ученый отключил связь, никак не ответив на просьбу Ямамото о личной встрече. А когда адмирал отвел взгляд от экрана, обнаружилось, что стена комнаты, отделявшая его от коридора, по которому он в прошлый раз вышел в центральный зал, где извивалось тело искусственного дракона, снова исчезла. Путь был открыт…
Когда и куда ушли остальные, Ямамото так и не узнал. Он прожил в своей комнате еще три дня – ну, приблизительно, поскольку ни часов, ни смены времени суток там не было, – и все три дня с похвальным терпением, поднимая лицо к потолку, вежливо просил ученого о личной аудиенции. Но Беноль не отвечал на его просьбы. Когда же японец решился покинуть комнату и попытаться отыскать ученого в переплетениях коридоров его жилища, оказалось, что это невозможно. Нет, комнату он покинул и выход наверх (поскольку, как выяснилось, они находились глубоко внизу, в скале) отыскал достаточно быстро, вот только свернуть с определенного пути, ведущего прочь из дома, не удалось. Ямамото трижды пытался изменить направление. Один раз дорогу ему перекрыла массивная дверь из камня, почти бесшумно, но стремительно выросшая из пола. Второй раз, едва он ступил во вроде бы обычный коридор, его ноги начали буквально прилипать к полу. Шаг, другой… третий он сделать не сумел, как ни пытался. И вовсе не потому, что пол был намазан какой-то клейкой субстанцией – просто ноги внезапно отказались нести его дальше по коридору. А когда он попытался рвануться и упасть вперед, чтобы руки оказались за пределами этого коридора, уже в самом начале движения все мышцы будто парализовало, так что он только слегка качнулся вперед и замер. Однако стоило ему сделать поползновение вернуться, как оцепенение полностью прошло. А в третий раз террасу, по которой он попытался обогнуть дом, прямо на глазах перекрыли тонкие, но чрезвычайно прочные отростки странного растения, мгновенно протянувшиеся из стен, пола и потолка. Странного, потому что отростки и причудливые листья на них были ярко-красного цвета и всякие попытки порвать стебли или хотя бы оторвать лист, оказались напрасными. И Ямамото Исороку сдался. Он послушно проследовал до того места, где на каменной скамье была сложена несколько необычная, но пришедшаяся ему впору одежда, облачился в нее и покинул дом ученого. И вот уже третью неделю он путешествовал по этому удивительному миру, сначала показавшемуся ему воплощением рая…
Адмирал бросил последний камень и поднялся на ноги. Хватит грустить, надо позаботиться о еде, а это не слишком простая задача. Нет, когда речь идет только о том, чтобы набить брюхо, никаких трудностей это не представляет – достаточно найти местечко, где он был бы не против принять пищу, затем вызвать «куб» и вложить в него ладонь. Анализатор «куба» мгновенно оценит состояние организма, необходимый объем восполнения запаса питательных веществ и витаминов, поинтересуется формой, цветом и вкусовыми предпочтениями заказывающего, после чего выдаст результат в любой желаемой форме – от стакана обычной воды до куска, по виду напоминающего булыжник, которые, однако, полностью обеспечат организм всеми питательными веществами и витаминами, а заодно, если потребуется, добавят нужные лекарства или стимуляторы… Хотя, конечно, подавляющее большинство киольцев заказывали не воду и не булыжник, а предпочитали куда более изысканные сочетания. Здесь даже существовали люди, чьим занятием было изобретение новых цвето-звуко-вкусовых сочетаний, которые потом другие жители планеты заказывали для себя. Однако в гигантском, на тысячи и тысячи наименований, каталоге «кубов» не было ни суси, ни сасими, ни мисо, ни тэрияки, то есть ничего из того, что Ямамото действительно хотелось съесть. После первых десяти дней удивительных экспериментов со вкусом и внешним видом еды он понял, что все равно отдает предпочтение тем блюдам, к которым привык с детства и которые предпочитал на протяжении всей своей, как он теперь выяснил, по здешним меркам не слишком-то и долгой жизни. Но чтобы заставить «куб» сотворить нечто похожее, скажем, на сякэ тядзукэ, напоминающего адмиралу о том времени, когда он частенько сиживал за трапезой и игрой в карты в маленькой комнате на выходе из дома гейши в квартале Симбаси, следовало изрядно постараться.
Ямамото поднялся на широкую общественную террасу и побрел мимо каменных и деревянных скамей – некоторые были заняты людьми, но большинство еще ожидали посетителей. Эта терраса заполнялась позднее, ближе к вечеру, когда множество киольцев собирались здесь, чтобы полюбоваться на закат. А сейчас, знойным днем, на террасе было мало народу. Впрочем, знойным день был только для адмирала. Воздух вокруг остальных слегка дрожал, показывая, что они окружены зоной индивидуального климата. Да-а, местные жители способны были на многое, но при этом они не могли вытерпеть малейшие бытовые неудобства. Немудрено, что столь могучий ум, как Алый Беноль, понял, что без помощи извне его соотечественники окажутся бессильны вернуть себе потерянное. Какое бы совершенное оружие не вручили ученые Киолы своим людям – все будет напрасно. Из этих людей никогда не получится солдат, даже если не вспоминать о том, что сам факт собственноручного лишения жизни кого-то, пусть настоящего и безжалостного врага, мог ввергнуть их в пучину безумия… А значит, все затраты и жертвы, которые готовы были понести жители Киолы ради возвращения своей прародины, – бессмысленны, и все надежды – беспочвенны. Хотя подавляющее большинство жителей Киолы и думали иначе…
Через двадцать три минуты Ямамото удовлетворенно кивнул и, дождавшись, пока формирующее поле закончит свое мелькание, протянул руку, чтобы взять себе чашку долгожданного сякэ тядзукэ. За прошедшее время он научился вполне сносно программировать «куб», а ведь первые эксперименты отнимали у него чуть ли не по два часа времени, да и по полученным результатам были весьма скромны… Палочки для еды вообще получались уже автоматически. Впрочем, многое другое тоже – как правило, из числа заказанного ранее. Похоже, общепланетная сеть «кубов» откладывала в своих каталогах все, что было хоть раз приготовлено одним из аппаратов, так что, если кто-то приступал к вводу уже встречавшейся комбинации действий, «куб» получал сообщение об этом и тут же предлагал пользователю автоматически воспроизвести сохраненную в каталоге последовательность для одного или нескольких блюд, если фиксировалось совпадение в «рецептах». Достаточно было просто подтвердить выбор, и спустя несколько мгновений в формирующем поле появлялось заказанное. Так что со временем Ямамото надеялся воссоздать весь известный ему набор японских кушаний. С этим была только одна беда. Пробуя одно и то же блюдо у разных поваров, всегда находишь в нем некие новые, необычные и свежие оттенки, являющиеся отображением индивидуального искусства каждого из мастеров, и эта встреча с новым составляет важную часть предвкушения и наслаждения для любого ценителя хорошей кухни, к которым относил себя и Ямамото. У «кубов» же блюдо получалось всегда одинаковым, с раз и навсегда установленными оттенками вкуса. Нет, поиграть с ними возможность, конечно, присутствовала, но это было не то. Совсем не то…
– А что это у вас?
Адмирал оглянулся. За его спиной стояла девушка и с любопытством смотрела в его чашку. Ямамото широко улыбнулся. Его уже не шокировали, как это было поначалу, чрезвычайно свободные нравы обитателей Киолы. Здесь к нему вполне могли подойти на улице и с улыбкой предложить разделить постель, вместе отправиться на танцевальный вечер или отойти подальше, потому что он мешает кому-то наслаждаться красотой камня или, скажем, текущих струй. Причем ни первое, ни второе, ни даже третье не являлось оскорблением. От него действительно хотели того, о чем просили. Не менее и не более. Так, женщина, позвавшая адмирала на «ночь любви», утром поднялась с его груди, одарила роскошным поцелуем, в стиле тех раскованных американок, с которыми он встречался, когда учился в Гарварде, в группе «Инглиш И», сказала: «Благодарю», – после чего поднялась и, даже не собрав свою разбросанную одежду, ушла. Больше они не виделись.
Впрочем, насчет одежды все было понятно. Скорее всего, нагой она прошла не слишком много – до первого же «цилиндра», где и сделала заказ, причем, вероятнее всего, ее новые одежды никак не напоминали те, что остались лежать на песке вокруг Ямамото…
– Это называется сякэ тядзукэ.
– А что это?
Японец улыбнулся:
– Лосось с рисом и зеленым чаем.
Любопытная девушка широко распахнула глаза, от чего стала еще милее.
– Лосось, рис, чай… Никогда не слышала. Это новое сочетание Тиэлу?
Адмирал, все также улыбаясь, покачал головой. Тиэлу был как раз одним из тех, кто занимался разработкой новых цвето-вкусо-звуковых сочетаний для пищи, причем едва ли не самым знаменитым из них и уж точно самым модным в настоящее время.
– Нет, это сделал я.
– Ты?! – Ротик девушки восхищенно приоткрылся, и она почему-то внезапно напомнила Ямамото его первую любовь – Цурусиму Цуру, которую, впрочем, все знали как Масако; первая их встреча состоялась вскоре после того, как она стала работать в ресторане «Такарая» в городе Сасэбо под именем Котаро вместе со своей сестрой, которую звали Умэтиё…
Вообще, внешность людей Киолы представляла собой смешение всех расовых признаков, еще более усиленное тем, что каждый киолец имел возможность варьировать свои внешние параметры, начиная от цвета глаз и заканчивая оттенком кожи. В принципе изменить можно было все – разрез глаз, форму носа, рост, ширину бедер, но большинство придерживались определенных рамок, позволяющих при любой вариации все-таки узнавать друг друга. Так что в том, что стоящая перед ним миниатюрная курносая киолка сейчас довольно сильно напоминала японку, не было никакой неожиданности. Видимо, ей просто захотелось выглядеть так…
– Хочешь попробовать?
– Да, конечно! – Щечки девушки раскраснелись, и она с жаром кивнула. – Только я вряд ли сумею так ловко подцеплять кусочки этими твоими смешными палочками.
– Не волнуйся, я покажу тебе – это несложно, – пообещал Ямамото.
Это действительно оказалось для нее совсем несложно. Адмиралу пока трудно было сказать, насколько далеко люди Киолы продвинулись по пути внутреннего совершенствования (в том, что они продвинулись, не было никакого сомнения – столь мягких, эмоционально-искренних и неконфликтных людей он еще не встречал), но вот телесного совершенства они уже достигли. Японец чувствовал это и по тому телу, которым одарил его Беноль. Оно явно было выносливее, сильнее и обладало куда более развитой координацией, чем его прежнее. Не говоря уж о таком бонусе, как наличие всех десяти пальцев на руках. Хотя оно все равно оставалось человеческим телом – никаких особенных способностей он за собой не чувствовал… Так что палочками для еды киолка овладела довольно быстро. И принялась с аппетитом поглощать выданную «кубом» вторую чашку сякэ тядзукэ. А Ямамото сидел рядом с ней на теплом, нагретом местным светилом камне и исподтишка любовался ею. Она была такой юной и непосредственной…
– Благодарю тебя, – улыбнулась девушка, покончив с едой и аккуратно вытерев рот ладошкой, отчего у адмирала защемило сердце – этот жест напомнил ему Тиёко… Ямамото на мгновение замер, а затем внезапно решился.
– Ты уже обещала кому-нибудь сегодняшнюю ночь? – спросил он.
Киолка удивленно воззрилась на него:
– Нет, но…
Адмирал протянул руку и осторожно взял в свою ладонь ее маленькую ладошку.
– Прошу тебя, отдай ее мне. Клянусь Аматэрасу, ты никогда не пожалеешь об этом.
Девушка удивленно моргнула:
– Кем клянешься?
– Аматэрасу – богиня, покровительница моего народа, – пояснил Ямамото.
Девушка несколько мгновений недоуменно и даже слегка настороженно смотрела на него.
– Ты какой-то странный. Непонятный. Ты что, с Острова?
– Да, – кивнул удивленный Ямамото. Откуда она могла знать о Японии?.. А девушка как-то встрепенулась и, отступив на шаг, покачала головой:
– Нет. Прости, но я пока не готова провести ночь с человеком с Острова.
Улыбка адмирала стала немного грустной. И киолка это почувствовала.
– Прости, – снова произнесла она, – но это так… – И вдруг спросила: – А это правда, что вы там… ну… – похоже, то, что она хотела узнать, с одной стороны, очень ее смущало, а с другой, вызывало жгучий интерес, – сами ловите рыбу?
Адмирал поначалу растерялся, а затем до него стало доходить, что они говорят о разных островах.
– Извини, – осторожно начал он, – но, по-моему, мы не поняли друг друга. Я живу… жил на острове под названием Хонсю. А о каком острове спрашивала ты?
Киолка уставилась на него с прежним недоумением, потом звонко рассмеялась:
– Ты действительно странный! Ты точно не с Острова? О нем же все знают. Он же один такой. То есть, конечно, есть множество других островов, но Остров только один. Неужели ты ничего о нем не слышал?
Ямамото покачал головой:
– Нет. Расскажи мне.
– Ну… я сама о нем не очень-то много знаю, – неуверенно сказала девушка. – Просто там собираются все, кто не смог найти себя. Кому не удалось отыскать себе дело. И вообще всякие странные люди. У них там довольно экстравагантные привычки. Говорят, что многие из них не пользуются «кубами» и «цилиндрами». Что они рубят деревья и сами строят себе хижины. Что ловят рыбу и делают из нее пищу… – Тут девушку слегка передернуло, но она тут же взяла себя в руки. – Нет, я не утверждаю, что все это правда. Я никогда особенно не интересовалась Островом. Но так говорят… А ты точно не оттуда?
– Я же сказал, что я с Хонсю, – задумчиво отозвался адмирал. Вот оно как… Значит, в этом раю есть свои изгои. Интересно…
– Эй… – Легкая девичья ладошка накрыла его кисть, отвлекая от вихря мыслей, завертевшихся в голове. – Раз ты не оттуда, то я, пожалуй, могла бы подарить тебе эту ночь. Если ты еще не передумал… и если ты действительно обещаешь мне, что я ее никогда не забуду.
– Да, – благодарно улыбнувшись, ответил Ямамото, – я обещаю тебе это. Можешь быть уверена…

* * *

До Острова адмирал добрался только через три дня, которые по большей части провел у «окна» – так назывался общедоступный терминал Всепланетной информационной сети, существование которой ему открыла Ители, как звали его юную подругу-киолку, оказавшуюся, кстати, не такой уж и юной. На самом деле Ители было двадцать восемь местных лет, что в пересчете на земной календарь давало более сорока, поскольку и длительность суток здесь также отличалась от земных… Но и выглядела киолка, да и вела себя лет на пятнадцать-семнадцать. Впрочем, как выяснилось, подобное положение дел было для местных вполне обычным: здесь жили долго, счастливо, радостно, а «к богам» уходили по большей части не от болезней, а потому, что уставали жить, или потому, что считали себя подготовленными к «следующей жизни», ну и так далее…
Он действительно постарался в ту ночь так, что Ители пришла в восторг.
– Ты чудесен! – утром заявила она ему. – Я хочу заявить на тебя свои права. Ты не против?
Ямамото, улыбаясь, помотал головой. Его слегка покоробило выражение «заявить свои права», но он уже понял, что ясные и понятные заявления из прошлой жизни на Земле здесь могли означать нечто иное, едва ли не противоположное, поэтому давно решил никак не реагировать даже на то, что дома непременно счел бы оскорблением, а то и вызовом, пока не разберется, что же действительно ему желали сказать.
– А знаешь, – задумчиво произнесла Ители, – я в какой-то момент испугалась тебя… ну, когда ты так резко, даже грубо перевернул меня на спину и вошел. Клянусь, это было по-настоящему страшно. Дико. Необузданно! – Тут она рассмеялась и поцеловала его. – Но в этом и оказалась самая прелесть…
А затем они отправились к ближайшему «окну», где Ители записала его в свой профиль как постоянного возлюбленного. Все это время Ямамото Исороку стоял рядом, с интересом наблюдая за ее действиями.
– Странно… – Ители удивленно наморщила лобик. – Твой профиль зарегистрирован в Сети всего двадцать дней назад. Ты менял имя?
Японец в ответ улыбнулся. Он вообще понял, что на Киоле улыбка является лучшей реакцией. Пожалуй, в этом киольцы были гораздо ближе к людям Востока, хотя господствующим типом внешности при всем имеющемся разнообразии здесь все-таки являлся западный. Причем скорее скандинавский, или, как говорили немецкие союзники, арийский тип…
Ители рассмеялась:
– Прости. Я не поняла, что ты желаешь оставить это личной тайной.
– А что еще ты можешь узнать обо мне из этого «окна»? – мягко спросил адмирал.
– А, ты заметил? – снова рассмеялась Ители. И на этот раз смех звучал шаловливо. – Ну да, в моем профиле написано, что я – профессиональный поисковик. И это правда. Я уже двадцать лет этим занимаюсь и создала себе имя в среде поисковиков. – Она с недоверием воззрилась на него: – Нежели ты ни разу не слышал обо мне?
Ямамото улыбнулся и обнял ее.
– Ах ты обманщик! – снова рассмеялась Ители. Она вообще смеялась много и с удовольствием, как, впрочем, и все киольцы. А Ямамото начал лихорадочно прикидывать, как ему потихоньку, не вызывая удивления у новой подруги, овладеть открывшимися возможностями. Подумать только, целых двадцать дней он живет на этой планете, где никто никогда и не думал ничего от него скрывать, и только сегодня – совершенно случайно! – обнаружил, что многие ответы на мучившие его вопросы лежали буквально на расстоянии вытянутой руки…
Доступ в Сеть большинство киольцев получали через небольшой терминал, который носили либо на руке, в виде браслета, либо на груди, в виде кулона. Хотя были и более экзотические варианты – серьги, кольцо, продетое в нижнюю губу, ноздрю или пупок. Место расположения личного терминала могло быть произвольным, потому что изображение каким-то образом проецировалось прямо в глаз, а звук приходил во внутреннее ухо. Фантазию пользователей ограничивало лишь то, что информацией, которую человек считал закрытой, самостоятельно решая, что именно признать таковой, личные терминалы обменивались с «окном» по специальному каналу, требующему физического контакта терминала и «окна». Потому приспособления в виде серег или колец, вставленных в нос или губу, были не слишком распространены – их носили в основном те, кто принципиально отрицал в отношении себя любую закрытость… У Ители, конечно, был личный терминал, но поскольку она занималась сетевым поиском, ей удобнее было работать с большим стационарным «окном», оснащенным полноразмерным блоком программирования. Все-таки и по набору функциональных возможностей, и по удобству обращения личные терминалы заметно уступали «окнам», благо таковые встречались ничуть не реже тех же «кубов». Отсутствие у Исороку личного терминала Ители расценила как его желание «отстраниться»; этот вывод в ее глазах подтверждался и недавним сроком его регистрации в Сети. Среди киольцев встречались такие, кто в какой-то момент решал разорвать все прежние связи и совершенно изменить свою жизнь, вплоть до переезда куда-нибудь подальше. Чаще всего это случалось после серьезной неудачи в каком-нибудь проекте, которым они были сильно увлечены, или в любви, которая не нашла отклика. Даже в этом раю личные трагедии были не такой уж редкостью…
Следующие три дня Ямамото провел с Ители у «окна», осваивая не слишком хитрое, но имеющее множество характерных особенностей искусство поиска информации в Сети. Вернее, с Ители они провели только два дня, в течение которых она с удовольствием демонстрировала ему свое мастерство. Но на третий день ей это немного наскучило, и, к удивлению Ямамото, подруга заявила ему, что собирается смотаться на Ставис, другой континент. И что он может поехать с ней. А если нет, то ему пора бы обзавестись новым личным терминалом, чтобы она в любой момент могла обратиться к своему «постоянному партнеру» с предложением о ночи любви. Именно тогда и выяснилось, что отказ от старого личного терминала и новая регистрация в Сети среди решивших «отстраниться» были не редкостью. Японец несколько по иному представлял себе постоянное партнерство, в особенности со стороны женщины, но… Короче, он дошел до «шара», полчаса поколдовал над внешним видом личного терминала и его дополнительными функциями, сделав прибор максимально похожим на те наручные часы, что он носил в период работы заместителем министра военно-морского флота, после чего прижал свой терминал к терминалу-кулону Ители, обменявшись с ней личными регистрационными номерами, и… попрощался с подругой. А сам вернулся к привычному «окну» и начал искать информацию о взаимоотношениях мужчин и женщин на Киоле.
Как выяснилось, эти взаимоотношения были совершенно свободными. Подавляющее большинство людей жили здесь обособленно и независимо. Длительные устойчивые связи между мужчиной и женщиной, которые можно было бы считать аналогом семьи, составляли на Киоле ничтожные доли процента. Статус же постоянного партнера был чистой формальностью, он всего лишь позволял отвечать отказом на предложение ночи любви со стороны незнакомцев, не теряя лица и не обижая обратившегося. Ибо отвергать такие предложения во всех остальных случаях считалось невежливым. Киольцы полагали, что любовь – великое и святое чувство… поэтому заниматься любовью как можно чаще и с кем угодно – значит множить ее в мире, что есть священная обязанность жителей Киолы перед самими собой, природой и богами.
Последний день адмирал провел, собирая сведения об Алом Беноле, а также о Потере, как здесь именовалась утрата их цивилизацией прародины и Острова. А потом он отправился на Остров.
Остров оказался диким и необустроенным по сравнению с теми местами на Киоле, которые успел повидать Ямамото. Впрочем, повидать он успел пока лишь ничтожную часть ее территории. Но там, где он побывал, все было устроено невообразимо красиво, удобно и уютно. Люди на Киоле действительно жили, а не ютились в своих жилищах, все равно, роскошных или убогих, как это было на Земле. По его ощущениям, подтвержденным рассказами Ители – уж она-то за свою жизнь объездила все континенты, предпочитая, впрочем, морские побережья, – планета представляла собой огромный обустроенный парк. Люди ели, спали, занимались любовью, смеялись, знакомились и расставались под сенью цветущих деревьев и кустарников, на коврах из цветов или каменных ложах, на пляжах, лугах или под сенью тенистых беседок, образованных вьющимися растениями, и лишь изредка заходили под крыши очаровательных бунгало, домов и дворцов. Потому что здесь, на Киоле, можно было, устав, опуститься на траву и уснуть, установив вокруг себя полог тишины и не обращая внимания на окружающих, а потом, проснувшись, подняться и, пройдя сто ярдов, омыться в ближайшем фонтане или под небольшим водопадом, живописно низвергающимся со скалы, либо пройти чуть дальше и устроить себе водную феерию в купальне вроде той, что была предоставлена в распоряжение Ямамото в доме ученого Беноля. Для того же, чтобы получить доступ к «кубу», «цилиндру» или «шару», которые обеспечивали жителей Киолы всем необходимым, достаточно было преодолеть еще сотню-другую ярдов до ближайшей террасы… И похоже, это сделано было в первую очередь для того, чтобы киольцы не разучились ходить.
На Острове же все было грубее, проще и ближе к природе. Только здесь Ямамото повстречал обычные горные тропинки, пляжи без фонтанов и водопады, в которых можно было смыть с кожи морскую соль. Здесь в живописных местах не было вырубленных в скалах либо как-то иначе обустроенных роскошных террас с полным набором «кубов», «цилиндров» и «шаров». А «окна» на Острове он видел только в терминале прибытия, когда сошел на берег с борта удивительной яхты, похоже, приводившейся в движение энергией ветра, но при этом развивавшей скорость торпедного катера.
Короче, как адмирал теперь понимал, именно Остров был настоящей Киолой, а не ухоженный садик размером с целую планету. И если он желал хоть как-то продвинуться в решении той задачи, что возложила на его плечи Аматэрасу, искать соратников ему предстояло именно здесь. Остальные киольцы были юны, прекрасны, наивны и непосредственны, как дети или, скорее, домашние животные, и так же, как и они, неспособны существовать вдали от мягкой подстилки и регулярного корма. Да, они радовали глаз и вызывали множество положительных эмоций, но более ни на что не годились…
Первые четыре дня Ямамото просто путешествовал, за день иногда проходя до десяти миль. Стоянок «ковшей» – самого распространенного на Киоле средства индивидуального скоростного передвижения, являвшего собой нечто вроде летающего с огромной скоростью сиденья, при этом обеспечивающего пассажиру надежную защиту от любых неудобств типа сильного встречного ветра или яркого солнца, – он на Острове не встретил. Ну, за исключением одной, все в том же морском терминале. Людей, впрочем, адмирал тоже встречал не часто; все они заметно отличались поведением от киольцев и даже напомнили ему землян: во-первых, многие островитяне жили семьями, и во-вторых, у большинства отсутствовала привычка постоянно улыбаться. Да и на контакт они шли очень неохотно. Впрочем, пока Ямамото особенно не навязывался. Он изучал Остров…
На пятый день адмирал остановился на ночлег у ручья, впадающего в залив. Роща, в которой он решил заночевать, чем-то напомнила ему общественный парк в его родной Нагаоке, разбитый на месте главной башни цитадели. В парке продавались пастила-ёкан из красных бобов и прочие сладости. Его семья была, однако, настолько бедна, что юный Такано Исороку, как его тогда звали, чувствовал себя счастливым, если доводилось полакомиться ими хоть раз в году.
Еще в первый день на Острове, пройдя около десяти миль и не обнаружив поблизости ни единого «куба», адмирал вернулся обратно к терминалу, где озаботился оснастить себя набором путешественника в виде ранца, связки рыболовных крючков и лесок (Ители говорила, что островитяне ловят рыбу), запаса продуктов, включающего в себя рис, бобы, соевый соус и приправы, медного котелка и иных мелочей. Совсем пропасть на Киоле было невозможно. Едва только личный терминал зафиксирует снижение жизненных параметров организма, его тут же обнаружат и эвакуируют, причем, как утверждала Ители, даже против его желания. Это был едва ли не единственный случай, когда желание Деятельного Разумного являлось вторичным по отношению к решению Симпоисы. Потому что, если человек хотел уйти из жизни, он должен был сделать это наиболее легким и безболезненным способом, а не страдая от голода или медленно умирая от травмы…
Клев оказался отличным. Исороку выудил две большие рыбины, чем-то напоминавшие морского карпа, но заметно крупнее, после чего развел костер, набрал в котелок воды и, повесив его над огнем, принялся чистить и потрошить рыбу на берегу. Он так увлекся этим занятием, что голос, прозвучавший с другой стороны ручья, застал его врасплох.
– Так вот кто, значит, облюбовал мой ручей?
Адмирал вздрогнул. Этот вопрос был задан совсем не так, как его задал бы киолец. В голосе были явственно выражены насмешка и даже вызов. Японец медленно поднял голову. На дальнем берегу ручья, опираясь на предмет, который он с натяжкой мог бы назвать острогой, стоял американец и глядел на него с кривой ухмылкой.
– Я-то гадал, кто это тут костер развел? А это, оказывается… – Тут говоривший запнулся, будто сначала хотел произнести нечто более привычное, например «желтожопая макака», но сделал-таки над собой усилие и сказал вот что: – Япошка в гости пожаловал.
Ямамото несколько мгновений вглядывался в глаза американца, а потом широко улыбнулся:
– Привет! Я тоже рад тебя видеть.

Глава 8

Иван сладко потянулся и сел на полу из плотно пригнанных деревянных плах. Вот как, он вчера заснул здесь, на работе. Иван усмехнулся. Да, можно сказать, совсем… обкиолился. Киольцы-то все поголовно падали и засыпали там, где их сморил сон, – на газонах, скамьях, просто под кустом или деревом, либо на прибрежном песке, нагретом за день жарким солнцем. А что, никаких проблем – тепло, уютно (если активировать зону личного климата), а также мягко и абсолютно безопасно. Если ночью налетит шторм, а ты окажешься в зоне прибоя, автоматически включится сфера личной защиты. Так что некоторые умудрялись не просыпаться, даже когда на защитную сферу накатывали огромные валы. Иван, впервые увидев это, сиганул с обрыва в воду – на помощь… Но кончилось все тем, что его выдернула из воды его собственная сработавшая защитная сфера, о которой он до сего момента не подозревал, и мягко опустила на террасу, расположенную метров на пятнадцать ниже той, с которой он прыгнул, – как раз за пределами накатывающихся на берег валов. И только оттуда он разглядел, что валяющиеся на песке тела стихия не тревожит, многие киольцы даже и не спят, а просто лежат и смотрят, как их накрывает водой и пена стекает по сфере, когда волна отступает. Очень он тогда глупо себя чувствовал… Тем более что к нему подбежал какой-то мужчина и принялся сердито его отчитывать. А когда до Ивана дошло, что киолец думает, будто он, советский офицер, сиганул в штормящее море, дабы покончить с собой, и имел наглость проделать это в тот момент, когда люди пришли полюбоваться на бушующую стихию, – он совсем обалдел. Это что же, здесь принято сводить счеты с жизнью, что ли, да еще правила установлены? Как выяснилось – да. Причем места, где совершать самоубийство считалось приличным, были обустроены как настоящие райские уголки. Если, конечно, эту характеристику можно отнести к какому-то отдельному уголку, а не ко всей планете. Впрочем, от остальной Киолы они все-таки отличались. Киола была яркой, солнечной, живой, зеленой; места же для самоубийства скорее походили на этакие уютные норки, где можно было, уединившись либо в небольшой компании, заказать «уход к богам», как здесь называли смерть, и осуществить его путем поглощения специально приготовленной пищи, после которой человек просто засыпал и не просыпался, воскурения неких благовоний с тем же результатом или совсем необычным способом: человек просто ел, пил, размышлял или беседовал с друзьями и в процессе этого тихо и незаметно «уходил к богам» – технологию этого процесса Иван не понял. Впрочем, самоубийства на Киоле случались не часто. Большинство жили долгие и долгие годы, десятилетия и даже столетия. Но обратной стороной подобной жизни оказалось то, что на планете, населенной внешне юными и прекрасными людьми, почти не было детей. Причем, как Ивану удалось выяснить, дело было отнюдь не в том, что кто-то запрещал их рожать, – просто большинству вечно юных и долго-долго живущих киольцев дети были не нужны…
– Ты уже проснулся, сердце мое?
Иван оглянулся и едва не охнул. Сегодня Сантрейя выглядела русалкой: ярко-зеленые волосы, губы и ногти, кожа представляет собой мелкую и гладкую чешую. Иван хмыкнул. Киолка довольно улыбнулась. Похоже, одной из главных причин того, что эта ветреная особа все еще оставалась рядом с ним, являлось вот это его неподдельное ошеломление, когда поутру, после бурной и страстной ночи, она являлась ему в новом обличии. Ей нравились его, как она это называла, «свежие и естественные реакции».
С Сантрейей он повстречался на семнадцатый день своего путешествия по планете. Вообще, то, как Беноль выпер их из своего дома, его неподдельно удивило и даже где-то оскорбило. Иван всего-то вышел из своей комнаты, намереваясь осмотреться, однако обратный путь оказался отрезанным. И минут пятнадцать спустя, после нескольких попыток вернуться тем же путем или найти обходной, молодой офицер оказался в небольшом зале, вход в который закрылся за его спиной, едва только он переступил порог. В противоположном конце зала, мрачно глядя на него, стоял рослый фашист, одетый в нечто вроде тельняшки с короткими рукавами, только не полосатой, а какой-то невообразимо пестрой расцветки, и в короткие, по виду холщовые порты. Советский офицер несколько мгновений настороженно следил за фрицем, слегка напружинив мышцы, чтобы мгновенно отреагировать на малейшее движение этого Гитлерова выкормыша, но тот, на свое счастье, не сделал ни одного враждебного жеста. Просто окинул русского презрительным взглядом и, сплюнув себе под ноги, прошипел:
– Больше не попадайся мне на пути – ноги вырву.
Иван тоже сплюнул и весело ответил:
– Похвалялась наша теляти волка забодати…
Немец зло ощерился, но решил не вступать в пререкания с расово неполноценной особью и, развернувшись, вышел из зала. Иван проводил его насмешливым взглядом, затем огляделся. Зал был несколько меньше комнаты, где он спал и смотрел ту кинопередвижку в башке Змея Горыныча, к тому же вдоль стен здесь были расставлены массивные лавки, по виду каменные, а на них, похоже, лежали комплекты одежды. Русский настороженно оглянулся на дверной проем, в котором скрылся фашист, потом подошел к одному из свертков и развернул его. Ну да, точно такой же комплект обмундирования был на фрице. Иван брезгливо скривился – вот еще, во фрицевские тряпки рядиться, – но еще два комплекта оказались такими же. Так что выбирать не приходилось. Он повертел все три комплекта, прикидывая, какой из них придется ему впору, но все они были одинаковыми. Однако, когда Иван, плюнув, натянул один из комплектов, тот сел по фигуре так, будто неведомый портной снял с него мерки с особым тщанием.
Облачившись в свою первую на этой планете одежду, Иван некоторое время посидел, то ли просто не зная, что делать дальше, то ли поджидая кого-нибудь еще, союзника там или корейца, но никто так и не появился. Поэтому спустя где-то час он встал, досадливо крякнул и зашагал наружу.
Дом ученого оказался окружен широкой террасой, начинавшейся под высоким куполом и продолжавшейся еще метров на семь-восемь. Терраса была выложена каменными плитами и засажена незнакомыми, но очень красивыми деревьями, чьи кроны сплетались на высоте вытянутой вверх руки, образуя тенистый полог. Сразу за террасой была ровная площадка в полсотни метров, а за ней виднелась широкая и довольно пологая лестница, метров через двести переходящая в дорожку, которая тянулась над обрывом вдоль морского берега. Иван постоял на верхней площадке, любуясь открывшимся видом, вздохнул и, оглянувшись, двинулся вниз по лестнице. Раз его выперли из этого дома, куда он совершенно и не собирался попадать, да еще вот этак – не попрощавшись и ничего не объяснив, – значит, не хрен дергаться. Чего есть и где спать – разберемся. Если он сумел пережить две войны… ну ладно, пережить одну и три года выживать во второй, при этом будучи восемь раз заброшенным в тыл врага, то и здесь не пропадет. Человек – тварь живучая, а уж чтобы прищучить русского, вообще надобно очень постараться. Никаким Покорителям Мира, Порясателям Вселенной и Покорителям Европы это не удавалось, как ни пытались…
Что он попал в город, Иван понял не сразу. Тропа все так же продолжала виться над морем, однако по обеим сторонам от нее начали попадаться уютные лужайки, уставленные великолепными резными лавочками, скамьями и иной парково-садовой мебелью, укрытой от палящих солнечных лучей зелеными крышами, образованными вьющимися растениями. Затем появились террасы, к которым от дорожки вели плавные ответвления, то сбегающие вниз, то, наоборот, поднимающиеся. Чуть погодя на этих лужайках и террасах начали встречаться и люди. Некоторые спали, другие сидели, о чем-то тихо беседуя, а третьи… тьфу ты! Когда Иван в первый раз увидел, чем еще люди занимаются на этих лавочках, он густо покраснел и припустил пошустрее, чтобы не быть застигнутым за подглядыванием и не получить по морде от разъяренного кавалера. При этом костерил про себя охальников, которым так приспичило, что даже отойти в лесок не успели, и прикидывал, что сделает с незадачливым кавалером отец девчонки, которую этот нетерпеливый так припозорил. Тут, пожалуй, вожжами дело не обойдется – как бы поленом не отходил… Однако всего-то метров через пятьсот он заметил вторую парочку. Причем эта занималась любовью не просто неподалеку от дорожки, а на террасе, где находились еще человек восемь. И половина из них наблюдали за процессом с явным любопытством, а вторую половину зрелище ничуть не заинтересовало, из чего молодой офицер, на этот раз ограничившийся простым румянцем, сделал вывод, что подобные мероприятия здесь в порядке вещей… И лишь наткнувшись на, так сказать, процедуру в пятый раз, Иван рискнул притормозить и некоторое время понаблюдать за активно кувыркающейся парочкой, изо всех сил стараясь никак не реагировать на наблюдаемую картину. Ну, как минимум физиологически. Но схватку со своим молодым и здоровым организмом офицер позорно проиграл и потому принужден был довольно быстро ретироваться, а потом и сойти с тропинки, чтобы нырнуть под живописный водопад, низвергающийся с невысокой скалы, дабы чуть-чуть остыть и перестать с голодным вожделением пялиться на все встречающиеся по дороге женские фигуры. Ведь все замеченные им в парке особы противоположного пола выглядели крайне привлекательно, а одеты были так, что, казалось, сами предлагали немедленно заняться с ними тем, на что он рискнул полюбоваться…
Иван вылез из-под водопада, отряхнулся, пригладил ладонью волосы и огляделся. Эх ты, да он, похоже, дошел до города! Хотя это был очень необычный город. Никаких улиц, только дорожки, а вместо площадей и проспектов – заросли и пруды, среди них тут и там разбросаны здания – от совсем небольших, типа московских купеческих усадеб, на которые он успел насмотреться во время службы в Кремлевском полку, до огромных, вроде стадиона, куда их отряжали для оказания помощи милиции в поддержании порядка во время футбольных матчей. А еще тут были башни, от почти что рыцарских до чем-то неуловимо напоминающих Шуховскую, что-то вроде дворцов и нечто совершенно удивительное – дома, наполовину выстроенные из какого-то блестящего материала, чуть ли не стали, а наполовину врезанные в скалу. Иван хмыкнул и покачал головой. Ладно, разберемся, а теперь, раз уж он добрался до города, стоит оглядеться и посмотреть, где и как тут можно перекусить. А то после такого марш-броска под ложечкой уже посасывало…
Поужинать оказалось гораздо проще, чем ему представлялось. Когда Иван занял позицию на одной из вознесенных над морем террас, он заметил, как некоторые киольцы, развалившись на лавочке, просто протягивают руку к боковине и там мгновенно вырастает массивный куб, а в нем после неких манипуляций появляется какая-то ерунда, напоминающая еду весьма отдаленно, тем не менее ее с удовольствием поглощают. Понаблюдав некоторое время, Иван придвинулся к краю занятого им диванчика и вытянул руку. Спустя мгновение рядом с ним возник точно такой же куб, блестящий и гладкий со всех сторон. Откуда взять то, что можно будет пожевать, молодой офицер не представлял. Он несколько секунд озадаченно пялился на куб, и тут над кубом возникло изображение симпатичной пухленькой девушки, которая мило улыбнулась и произнесла:
– Желаете, чтобы я вам что-то подсказала?..
В том городе Иван провел почти пятнадцать дней, наслаждаясь коммунизмом. Во всем. Первым же вечером, когда он, основательно подзаправившись весьма странной, режущей глаз, но довольно вкусной пищей, предложенной ему той пухленькой девушкой как «одно из самых величайших творений Тиэлу», умиротворенно возлежал на диванчике, лениво пялясь на великолепный закат, к нему внезапно подошла женщина. Вернее, поначалу он принял ее за девушку, настолько она была стройна и так юно выглядела.
– Я присяду здесь, ты не против? – мягко улыбнувшись, спросила незнакомка.
Иван, при взгляде на нее потерявший дар речи, молча подвинулся. Хотя для него это означало еще то испытание, поскольку, едва она приблизилась к нему, в памяти мгновенно вспыхнули картины, которые он наблюдал совсем недавно в парке… Некоторое время они сидели молча. Она – любуясь закатом, а он – безуспешно сражаясь со своим естеством, которое снова, при появлении рядом такой красивой, да еще и столь скудно одетой женщины, принялось его позорить. Однако сразу сбежать было вроде как некультурно… а потом и поздно. Потому что незнакомка внезапно повернулась и бросила любопытный взгляд на его короткие холщовые порты, туго натянувшиеся в паху.
– Вот как, – произнесла она и подняла на побагровевшего Ивана смеющиеся глаза. – Клянусь, на меня уже лет сорок никто так  не реагировал. Я думаю, это заслуживает награды. – С этими словами она протянула руку и… просунула ее в Ивановы порты. А когда он окаменел, ошеломленный этим… этим… ну просто… сказала: – Я полагаю, спрашивать, обещал ли ты кому-то эту ночь, бессмысленно, – после чего улыбнулась и гибким движением набросилась на него…
С Тиреей, как звали эту удивительную женщину, они расстались через три дня. Он даже не сразу понял, что расстались. Просто на четвертое утро она, проснувшись, как обычно, поцеловала его, а потом встала и ушла. Иван еще повалялся некоторое время, ожидая, что она сполоснется после сна в ближайшем фонтане и вернется, но когда с момента ее ухода прошел час, он забеспокоился. Ну мало ли… Фриц-то покинул дом Беноля этой же тропой. Так что всю вторую половину дня Иван носился по городу, разыскивая Тирею, но так ее и не нашел. После этого он три дня не мог успокоиться – ну как же так, у них же все было так… так… ну прям как в книжках! А потом она раз – и исчезла. Даже не попрощалась… Но затем к нему подошла еще одна девушка, которую он довольно грубо отшил. А она… расплакалась. И это привело в шок буквально всех, кто находился на террасе. Иван слегка опешил – на него смотрели прямо как на врага народа, и всё из-за того, что он отказался заняться любовью с первой встречной, которая ему это предложила. Нет, ну дела здесь творятся… С той террасы пришлось уйти. А на новой, куда он пробрался едва ли не украдкой, к нему снова прицепилась какая-то девица. С этой он обошелся более мягко, чем с предыдущей, тоже, впрочем, отказавшись, однако количество осуждающих взглядов, которыми его наградили присутствующие киольцы и киолки, отнюдь не уменьшилось. Так что Ивану пришлось ретироваться и с этой террасы и в конце концов вообще заночевать в лесу. Когда же на следующий день к нему подошла очередная девушка с предложением отдать эту ночь ей, Иван плюнул и согласился. И не пожалел. Так и пошло…
Но через две недели Иван заскучал. Какой-то здесь был неправильный коммунизм – можно есть, спать, заниматься любовью и больше ничего не делать. Ничегонеделанием, как ему казалось, все в основном и занимались. Нет, когда он спрашивал, кем работают его случайные подруги, те называли какие-то профессии, часть из которых были ему знакомы, например художник или скульптор, а часть звучали как-то причудливо, например «мастер по внешнему облику» или «консультант по личному времени». Но если он начинал расспрашивать, чем именно они занимаются, выяснялось, что по большей части они не занимались ничем. То есть ели, спали и… хм… любились. Ну или увлеченно изменяли себя, причем, похоже, не только там прическу или маникюр делали, а еще и всякое другое – наращивали или убирали грудь, подправляли себе лицо, вытягивали или укорачивали ноги, и так далее. И лишь очень редко, раз в несколько недель или месяцев, когда было настроение, они отвлекались на что-то иное…
Кстати, как понял Иван, в нем большинство девушек привлекала его естественность . Он был красивым парнем, но не идеально, а именно естественно красивым. С неким несовершенством, с этакой природной незавершенностью. Да, именно природной, настоящей, данной от рождения, а это в мире людей, способных сотворить со своим телом и лицом все что угодно, особенно ценилось. Ибо сделать себе идеальные нос, грудь, ноги или лицо и тело полностью было несложно, но вот достигнуть именно такой, кажущейся естественной, природной незавершенности – почти невозможно…
Круговерть непостоянных подруг тоже стала его утомлять. В юности, когда из-за гормонального взрыва мозги вышибает из головы и смывает в яйца, пацаны жадно провожают глазами любую привлекательную фигурку, частенько мечтая, чтобы было так: щелкнул пальцами, и – раз! – твоя. И сейчас вроде как Иван оказался именно в таком положении. Его внешность действовала практически безотказно, так что стоило ему просто чуть дольше задержать взгляд на какой-нибудь куколке, она подскакивала к нему и предлагала себя на ближайшую ночь. Даже если пришла на террасу уже с каким-то кавалером. И ведь кавалеры на это никак особенно не реагировали. Нет, кое-кто явно был расстроен, но максимум, на что они отваживались, – это бросить в сторону неверной подруги раздосадованный взгляд, после чего молча удалялись. Иван их совершенно не понимал!..
Однако он уже прошел тот возраст, когда думают яйцами, а не головой, так что дней через десять голое перепихалово со сплошь красивыми и похотливыми бабами начало его утомлять. Никто из них не пытался даже хоть немного познакомиться с ним, поговорить, узнать, откуда он и как здесь появился. Нет, на его вопросы они отвечали, причем простодушно-честно и, если он бывал настойчив, достаточно подробно. И из этих ответов он узнал много нового о жизни при киольском коммунизме. Например, уже спустя пять дней Иван обзавелся личным терминалом, по виду напоминающим часы «Командирские» с радиевыми стрелками, светящимися в темноте (он видел такие у своего комбата, и они ему очень нравились). А также не только научился пользоваться «кубом», «цилиндром» и «окном», но и покатался на «ковше». Вот только ничего сверх этого добиться от девушек не удавалось. Временами ему казалось, что для всех этих подруг он вроде косы-литовки для поденщика: подобрали по руке, отработали, получили свое и пошли дальше… Нет, если бы все эти девицы вдруг решили воспылать к нему глубокой и сильной любовью, наверное, вышло бы куда хуже, но и литовкой чувствовать себя как-то не хотелось. А приходилось, ибо, как он теперь уже знал, если у тебя нет постоянного партнера, отказывать человеку, предлагающему тебе ночь любви, на Киоле было не принято, потому как считалось, что любовь, ну хоть такая, в виде «похоть потешить», и есть чуть ли не основный смысл существования человека. Мол, все есть любовь и любовь есть все… ну как-то так. Отсюда и обиды отшитых девушек, и те сердитые взгляды, которыми наградили молодого офицера свидетели, когда он отфутболил сразу несколько предложений.
Так что по всему выходило: надобно искать постоянного партнера, ибо только его наличие позволяет на законных, так сказать, основаниях отвергать требования похотливых дамочек. Иван даже затосковал о Лидочке, оставшейся там, на Земле. Она-то его точно любила. И она была не просто партнершей на час или на ночь, а настоящей подругой. Верной и честной. С которой можно было не просто провести ночь или несколько ночей, а пройти жизнь, не опасаясь того, что она тебя предаст, потому что, мол, любовь – это что-то эдакое, главное, а все, что мешает заниматься ею неутомимо, снова и снова: честь, верность, долг, дети и все такое прочее – глупости, отсталость и зашоренность… И вообще, какая-то тут, на Киоле, больно легкая жизнь получалась. Прям сон нескончаемый. Немудрено, что они, эвон, родную планету потеряли, с таким-то отношением…
И еще ему надоело бездельничать. Нет, неделю все было классно, даже, пожалуй, дней десять. Но он же все-таки человек, а не кот не кастрированный вроде материного Васьки. Да и Васька такую жизнь ведет не круглый год, а только в марте, и то потому, что тварь безмозглая и своим животным инстинктам противостоять не может. В остальное же время он делом занят – мышей ловит, отчего вполне заслуженно пользуется уважением у всей их большой семьи. А как же иначе-то? Каждый должен быть для чего-то нужен другим, близким или не очень, иначе зачем он на свет народился-то? Воздух портить? Тем более у человека, в отличие от кота, разум есть. И руки, которые чего-нито да и могут.
Так что на пятнадцатый день Иван, проснувшись и отпихнув с груди очередную очаровательную головку, сбегал до водопада на пляже (мышцы уже давно начали требовать нагрузки, поэтому он стал устраивать себе по возможности длительные пробежки), наскоро перекусил там же, на приморской террасе, и, усевшись на камень, принялся размышлять, чем же ему заняться, ибо бездумное и бездеятельное существование уже сидело в печенках.
Профессий, востребованных здесь, на Киоле, за ним не значилось. Нет, программировать «куб» на то, чтобы тот выдал порцию жареной картохи или свиную отбивную, он уже наловчился. И эти блюда, числившиеся здесь экзотикой, шли на ура в тех компаниях, где он обретался по вечерам. Но Иван всегда отличался трезвой самооценкой и понимал, что до вершин искусства программирования «куба», достигнутых, скажем, тем же Тиэлу, ему как до Луны пешком. Мастерство изменения образа также отпадало, хотя он обзавелся вполне приемлемой футболкой с эмблемой общества «Динамо», в котором состоял по ведомственной принадлежности и по велению души, и изрядно усовершенствовал собственные порты. Чего еще?.. Иван крепко задумался. Единственное, чем он владел, возможно, заметно выше среднего уровня киольца, так это навыками работы с деревом. Уже в двенадцать лет он ходил с отцом и дедом по зиме на плотницкий промысел. Так что сладить добрый конек или славный наличник ему труда бы не составило. Да и целую избу. Так, шаг за шагом, у него возникла мысль сладить здесь, на Киоле, пятистенку. А что? Каких только он тут домов не повидал. Причем, как он быстро выяснил в Сети, те, что были слажены вручную, ценились куда выше, чем сделанные с помощью современных строительных технологий, а их производители занимали в обществе более значимое место и имели в своем распоряжении большую долю Общественной благодарности.
Иван вообще очень удивился, когда обнаружил эту самую Общественную благодарность, то есть выяснил, что отнюдь не все блага в этом мире общедоступны. Нет, жить так, как он жил эти две недели, мог каждый. Более того, любой человек имел право в весьма широких пределах варьировать свою внешность, получать в неограниченном количестве одежду (обувь тоже, но она здесь была не особенно популярна), а также быть обеспеченным почти абсолютным здоровьем и свободно путешествовать по всей Киоле. Но сверх этого начинались лимиты. Скажем, построить собственный дом обычный Деятельный Разумный мог только раз в десять лет, да и на размеры и набор материалов для строительства существовали некие ограничения. Что, впрочем, учитывая возможность с помощью личного климата и защитной сферы вполне комфортно существовать хоть на Северном полюсе, а также гигантское количество свободных помещений в общественных домах, многие из которых были настоящими дворцами вроде тех, где после революции в СССР стали устраивать санатории для трудящихся, никого особенно не напрягало. Такая же ситуация была и со средствами передвижения. Если желаешь иметь что-нибудь, кроме «ковша», с этим надобно потерпеть или неким образом получить право на личное увеличение доступной для всех минимальной доли Общественной благодарности. Этот подход заметно отличался от того, который, как рассказывал на политинформации приглашенный комиссаром полка лектор из Института марксизма-ленинизма, должен быть при коммунизме. То есть «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Впрочем, что местный пролетариат не готов жить при коммунизме, Ивану уже было понятно. По советским меркам народ на Киоле был обеспечен по самую макушку, то есть имел куда больше удовлетворенных потребностей, чем обычному советскому рабочему или колхознику могло помыслиться, а вот отдачи «от каждого по способностям» Иван тут что-то не наблюдал. Большинство киольцев предпочитали свои способности никак не демонстрировать. Ну, разве что в любовных делах… Так что подход местного ЦК, именуемого здесь Симпоисой, к распределению Общественной благодарности Иван вполне себе понимал и даже одобрял. В СССР же, эвон, тоже при социализме деньги пока не отменили.
Так вот, прикинув себе занятие, Иван отправился к «окну» и принялся активно искать в Сети сведения о том, как здесь строят. Ибо, как он подозревал, ставить избу где ни попадя на Киоле было нельзя. Как, впрочем, и на Земле.
Спустя полчаса Иван отодвинулся от «окна», задумчиво морща лоб. В принципе особых напрягов не предвиделось – все требования были вполне разумными. Сначала надобно разработать и выложить в Сеть проект, и если этот проект заинтересует общественный совет какого-нибудь поселения, оно выделит место под строительство. Либо, если такового поселения не найдется, ему могут дать участок где-нибудь вдали от поселений. Но в этом случае надо подождать несколько дней.
Вся закавыка была в том, что рисовать Иван не умел. Ну совершенно. Так что, даже если бы он накарябал нечто похожее на избу, вряд ли хоть кто-нибудь из увидевших рисунок, заинтересовался бы подобным проектом. И что делать?.. Он несколько минут просидел перед «окном», тупо пялясь в информационную сводку, выданную Сетью по его неуклюжим запросам, как вдруг на экране возникло милое девичье лицо.
– Я могу вам чем-нибудь помочь?
Иван недоверчиво покосился на «помощницу». Как ему успели объяснить, девушка, что появилась в прошлый раз, когда он завис над «кубом», была визуализированной программой поиска, то есть этаким кино, нарисованным программой, управляющей «кубами», и, так сказать, вылезала автоматически через определенное время, если потребитель не делал заказа. Эта, скорее всего, была такой же. Однако деваться некуда, без помощи-то никак…
– Я… Мне нужно кое-что нарисовать, – нехотя отозвался он.
– Нарисовать? А что?
– Дом, – угрюмо буркнул Иван. Разговаривать с картинкой казалось ему донельзя глупым делом.
Глаза девушки удивленно расширились. И это было совсем не похоже на реакцию какой-то программы, так что Иван тут же рефлекторно улыбнулся в ответ:
– Ну да, дом, деревянный.
– Деревянный? – Девушка заинтересованно посмотрела на него. – А зачем?
– Ну, я хочу его построить, – начал пояснять Иван, – вручную…
– Да-а, – задумчиво протянула девушка, когда он закончил. – А вы уверены, что сможете его построить? Да еще вручную? Дерево вообще-то очень строгий материал и не терпит ошибок. Металл, пластик или бетонит можно восстановить, а дерево – нет. Уж можете мне поверить. Я много работала с деревом. Я – художница.
– Смогу, – уверенно заявил Иван и тут же обрадованно спросил: – А вы сами не сможете мне помочь?
– С удовольствием, – ответила девушка и улыбнулась так, что натруженный и вроде как полностью исчерпавший свои силы орган Ивана тут же отреагировал. Отчего молодой офицер слегка покраснел, хотя ему казалось, что за прошедшие две недели ничто связанное с «этим делом» его более в краску вогнать не способно, потому как он тут такого навидался и напробовался…
Как выяснилось позже, девушку звали Сантрейя и она время от времени подрабатывала в качестве консультанта в Сети. Ну, на случай, если пользователям потребуется помощь квалифицированного художника. Ее вызывали либо по прямому запросу, либо, если программа, проанализировав запросы пользователя, сама определяла, что ему не помешает помощь художника. В случае с Иваном произошло именно так… Обязанности консультанта были необременительными, а доля Общественной благодарности, положенная за это, – весьма значительной, что для Сантрейи было немаловажно, ибо как художница она была не слишком известна, а набор и объем материалов для творчества ей требовался довольно большой – последние несколько лет она активно экспериментировала с формами и материалами, среди которых встречались и такие экзотичные и редкие, как ртуть и золото.
Проект получился, на взгляд Ивана, весьма неплохим, во многом благодаря советам Сантрейи. Он-то запланировал обычную пятистенку, а художница довольно быстро убедила его сделать нечто вроде теремка – с высокой, крутой крышей, с башенкой вроде той, что они тогда сладили на доме потребсоюза в Рязани, с резным крыльцом. Иван поначалу испугался, что не справится, но когда проект был закончен, почувствовал, что у него аж руки зазудели, так захотелось взять топор, рубанок, снять тонкую душистую стружку… Но нужно было подождать.
На следующий день, едва он активировал личный терминал и зашел на страничку, посвященную его проекту, выплыло изображение Сентрейи с коротким текстом внизу: «Ийван, пожалуйста, свяжитесь со мной. У меня есть срочная информация для вас относительно вашего проекта».
Когда Иван торопливо ткнул пальцем в уголок голограммы, где мерцала иконка связи, у него дрожали руки.
Сантрейя ответила почти сразу.
– Ийван! – радостно воскликнула она. – Поздравляю! Я показала проект своим, и они захотели, чтобы вы построили этот дом в нашем поселении. Вы не против?
– Я… да… ну… Конечно, я согласен! – выпалил Иван. – А как к вам добраться?
– Вот, – она ловко кинула ему нечто вроде яркого шарика, завертевшегося в нижнем углу голоэкрана, – здесь координаты нашего поселения. Это небольшой поселок художников и скульпторов, все дома в котором мы строим сами. Мы специально держим его координаты в разделе личной тайны, потому что не хотим, чтобы его увидели до того, как строительство закончится. Мы уверены, что все будут просто поражены, когда мы наконец представим его Киоле!
Иван торопливо прикоснулся к шарику пальцем, и тот исчез, ознаменовав сим, что личный терминал загрузил координаты. Теперь надо было подняться на стоянку «ковшей» и ввести координаты в маршрутный блок. Поэтому он поспешно закончил разговор, вскочил и, подпрыгивая от нетерпения, ринулся к стоянке.
До указанного места Иван добрался к полудню следующего дня, поскольку оно находилось на другом континенте. За время полета ему пришлось дважды спускаться на поверхность, чтобы отдохнуть и принять пищу, – маршрутный блок «ковша» настойчиво требовал этого от пассажира, а то бы он оказался на месте часов на семь раньше. Когда «ковш» выдал требование прервать полет в первый раз, молодой офицер вздумал было обмануть маршрутный блок, просто поменяв «ковш». Но, похоже, данные о маршруте и пассажирах хранились где-то в центральном архиве, или как это здесь называлось, потому что, когда он, наскоро ополоснувшись и отправив, так сказать, естественные надобности, умастился в другой «ковш» и загрузил маршрут, у него перед носом вспыхнула оранжевая надпись: «В передвижении отказано вследствие опасности истощения организма Деятельного Разумного». Иван вылез из «ковша» очень разочарованным. Вот ведь перестраховщики! Когда после взрыва выгоничского Голубого моста они уходили от немецких егерей, вся группа за неделю выспала дай бог часов по восемь на нос. Причем в первый раз им удалось прикорнуть минут на тридцать только через двадцать девять часов непрерывного бега по зимнему лесу…
Первой, кого он увидел, когда выбрался из «ковша» в точке назначения, была Сантрейя. Иван радостно поздоровался с ней и поприветствовал белокурого гиганта с курчавой бородой, громогласно пожелавшего, чтобы боги послали ему удачу. Гигант оказался главой маленькой коммуны художников, скульпторов и архитекторов, возводивших новое поселение, которому предстояло в недалеком будущем поразить всю Киолу. После короткого представления гостя проводили к участку, где предстояло вырасти его «теремку». Иван быстренько огляделся и рысью поскакал к «шару», чтобы заказать себе топор, пилу, рубанок, долота, фуганок и так далее…
Вечером, когда он с помощью транспортно-погрузочного робота-многоножки уже выровнял площадку и положил нижние венцы, к нему подошла Сантрейя. Она была одета очень необычно для киолки – в какие-то длинные, струящиеся полупрозрачные ткани, доходившие до щиколоток, на голове у нее возлежал роскошный венок из множества цветов.
– Ийван, – негромко позвала она, а когда он, задержав руку с топором, которым вырубал в бревне паз под лапу, обернулся и замер, восхищенно глядя на нее, спросила, сияя глазами: – Нравится?
Иван молча кивнул – она действительно выглядела великолепно в этом наряде.
Девушка улыбнулась:
– Я рада. Я специально создала этот наряд. Мне кажется, он будет очень гармонично смотреться на фоне твоего дома. – И спросила: – А ты никому еще не обещал сегодняшнюю ночь?..
С тех пор они жили вместе. После первой же ночи Иван прописал Сантрейю в своем профиле постоянным партнером, что позволило ему вполне законно отказывать другим женщинам этой небольшой колонии, которых тоже привлекала его «природная незавершенность». Не то чтобы он воспылал такой уж сильной любовью к художнице, нет, просто у него уже руки дрожали от того, что он вот-вот наконец-то займется настоящим делом, а наличие постоянного партнера давало возможность не отвлекаться на предложения. Недосуг ему было, в общем… Он днями напролет самозабвенно работал топором, фуганком и долотом, и его «теремок» стремительно рос, быстро вознося вверх блестящие под жарким Тиороном золотистые стены. Иван уже вывел крышу под конек и сейчас настилал пол. Затем должна была настать очередь рам, после чего он собирался перебраться внутрь, потому что спать как дворовая собака, снаружи, ему уже порядком надоело, и уже после этого заняться крыльцом, а также наличниками и прочим украшательством. По всему выходило, еще недели три – и теремок засияет во всей своей красе. Ну, почти… Потому что украшательством Иван был намерен заниматься долго и вдумчиво.
– А ты приготовишь сегодня что-нибудь свое? – промурлыкала Сантрейя, потеревшись грудью о его руку, на которой снова начали бугриться мускулы. А то за две недели пребывания в городе они изрядно одрябли, хотя вроде как работал он там довольно активно. Ну, по ночам-то…
– Непременно, – отозвался Иван. Местные выверты в пище ему успели надоесть довольно давно, так что он тут вовсю практиковал русскую кухню, которая пришлась по вкусу всей колонии художников. Особенно на ура пошли квас и окрошка – ну да при такой-то жаре. Но и блины, и борщ, и пельмени тоже были приняты местной компанией с воодушевлением. А на этот раз он решил в обед блеснуть перед приятелями настоящими дерунами.
День прошел плодотворно. Иван закончил с полом и с помощью робота вкопал столбы под крыльцо. А вечером выстругал брусья основы под широкую, удобную кровать, которую хотел установить в горенке под самой крышей. Кровать должна была выйти огромная, под стать тому ложу в доме Беноля. Им с Сантрейей на ней найдется где порезвиться…
После заката они всей толпой сидели у костра и ели настоящую печеную картошку (ну, то есть Иван сделал ее в «кубе» сырой, а уж запекли ее они самостоятельно) и рыбу, запеченную в глине. Народ довольно потешно давился косточками, но на лицах всех присутствующих было написано неописуемое удовольствие. А все потому, что вечером к русскому подошел Иауак, тот самый гигант с курчавой бородкой, который встречал его в день прибытия вместе с Сантрейей, и вежливо спросил, не может ли Иван придумать на сегодняшний вечер какое-нибудь неожиданное блюдо. Ну что-то совсем необычное. Потому что у них сегодня особенный вечер – они провожают Эминея, одного из своих товарищей, и хотели бы устроить нечто вроде званого вечера с угощением, а заказывать еду у мастеров вроде Тиэлу слишком накладно, тем более что у них в поселении имеется свой искусный кулинар, уже давно радующий их изысканными оригинальными блюдами… Вот Иван и надумал устроить не просто поедание какого-нибудь непривычного для окружающих блюда, а приготовление  его. Но поскольку в кулинарных талантах творческой публики он сильно сомневался, решил ограничиться чем-нибудь максимально простым. А что может быть проще печеной картошки? Рыбу же он приготовил сам.
Когда все уже изрядно набили брюхо и лениво валялись вокруг костра, Иван благодушно поинтересовался у Сантрейи:
– А куда отправляется Эминей?
– О-о, – с восхищенным придыханием заговорила девушка, – Эминей – один из самых талантливых молодых художников, он прошел очень тяжелый и сложный конкурс и попал в число Избранных.
Иван несколько мгновений молча ожидал продолжения, но Сантрейя молчала, как будто она уже сказала все, что требуется. Тогда он спросил:
– А кто такие Избранные?
Сантрейя удивленно уставилась на него:
– Как… ты не интересовался Большой дискуссией?
Иван неопределенно пожал плечами.
– Как ты мог?! – едва ли не оскорбленно воскликнула девушка. – Каждый культурный и ответственный Деятельный Разумный просто обязан был поучаствовать в Дискуссии и высказать свое мнение! Неужели тебя, человека, столь тонко чувствующего прекрасное, никак не затрагивает Потеря?
– Потеря? – Молодой офицер наморщил лоб. Вроде бы он где-то слышал это слово, причем произнесенное именно так, как бы с большой буквы… Потеря, потеря… Ах, ну да… – Подожди, ты имеешь в виду потерю Олы?
– Ну конечно!
– А что, наступает какая-то годовщина? – осторожно уточнил Иван. – Ну, конкурс какой-то творческий объявили? На памятник?
– Какой памятник?! – возмутилась Сантрейя. – Эминей как доказавший свой талант и настойчивость художник избран в число тех, кому даровано право вернуть нашей цивилизации ее прародину!
Молодой офицер озадаченно смотрел на нее. Нет, у них на фронт тоже отправляли концертные бригады, ну там с артистами, певицами, чтецами всякими, но с какого боку тут может быть художник?
– Погоди-ка, я не совсем понял… – уже максимально осторожно начал он. – Что будет делать Эминей?
– Он с остальными Избранными отправится на Олу и потребует от наглых захватчиков очистить нашу прародину от своего мерзкого присутствия! – гордо выпалила Сантрейя.
Иван потерял дар речи. Эти люди хотели пойти к тем, кто бомбил их города, и потребовать  чего-то от них? Нет, похоже, он совсем ничего не понял…
– А остальные Избранные откуда взялись?
Сантрейя уже просто пыхтела от возмущения:
– Ты что, издеваешься надо мной?! Оттуда, откуда и Эминей! Все творческие, научные и остальные сообщества Киолы проводили свои конкурсы, на которых отбирали самых достойных и талантливых, тех, в ком сильны воля и упорство, тех, кто заставит наглых захватчиков отдать то, что принадлежит нам по праву. И они непременно…
Иван молча сидел и слушал ее горячую речь, ошеломленный всем, что ему открылось. Эти наивные дети собирались пойти и что-то потребовать у фашистов. Господи, да те встретят их пулеметами! А затем еще заставят оставшихся в живых самостоятельно рыть могилы и сбрасывать в них трупы их же товарищей! Ну, перед тем, как добьют… Молодой офицер скрипнул зубами. Черт, здесь затевается новый Бабий Яр, а он, единственный… ладно, один из четверых, кто способен хотя бы не быть бараном на заклании, машет себе топориком, строя избенку и… всякие безмятежные планы. Нет, ну надо же быть таким идиотом!
Тут Сантрейя умолкла и испуганно уставилась на него.
– Ой… – тихо пискнула она.
– Что? – машинально отозвался Иван.
– У тебя сейчас такое лицо, словно ты… словно можешь… ну как будто… ну…
– Кого-нибудь убить? – внезапно раздался негромкий голос, прозвучавший за пределами круга, освещенного костром.
Сантрейя ахнула. Впрочем, не она одна. Возгласы удивления и страха полетели со всех сторон, а некоторые из тех, кто сидел у костра, вскочили на ноги. Потому что это был незнакомый им голос, а попасть сюда чужаку было совершенно невозможно – координаты поселения пока никто не знал…
Но Иван остался сидеть. Потому что ему этот голос был знаком. Он слышал его всего несколько раз, но сразу узнал.
– К сожалению, милая девушка, это так. Он это может, – произнес кореец, выходя на освещенное костром место. И он был не один…

Глава 9

Отто валялся на лежаке, закинув руки за голову, и тупо пялился в потолок. Судя по тому, что с тех пор как он попал в этот изолированный блок, пищу ему приносили уже более шестидесяти раз, он провел здесь не менее двадцадцати дней. Впрочем, может, и менее… или более – кто знает, сколько раз в сутки кормят в здешней тюрьме…
Дом ученого он покинул первым. Сразу после того как ответил окончательным отказом на все увещевания этого типа со странным именем Беноль. Еврейское какое-то имя. А по виду – настоящий ариец! Но разве в арийские мозги могла прийти идея о сотрудничестве с неполноценными расами? Это ж надо было придумать – предложить немцу на равных сотрудничать с евреем и славянином! Да и азиат, хоть и был, судя по реакции американца, вроде бы союзником-японцем, с точки зрения единственно верной расовой теории тоже не вызывал энтузиазма – и не только своим внешним видом, но и маленьким ростом, а также общей субтильностью. Хотя, надо отдать ему должное, в бою он держался неплохо. Если уж быть честным с самим собой, только благодаря его помощи немец в схватке с русским сумел ограничиться всего лишь сломанной кистью. А то бы этот варвар, который хоть и был слегка ниже Отто, но заметно шире в плечах, вполне мог бы и задушить его. Настоящий монстр. Нет, майор Скорцени и сам был очень сильным человеком и частенько демонстрировал свою силу, задвигая гвоздь в стену нажатием пальца, или мог на спор согнуть монету в пять марок, но этот зверюга… Ну да они там, у себя, в дикой России, до сих пор с медведями борются ради развлечения. Или по необходимости. Ну, когда те забредают из дремучих лесов на улицы их небольших и не очень уютных (по сравнению с австрийскими и немецкими) городков… Нет, в больших городах русские уже почти достигли уровня европейской цивилизации – Отто успел повоевать на русском фронте и вынужден был признать, что его представления о русских как о полудиких варварах, время от времени выползающих из своих лесов и болот, чтобы пограбить цивилизованную Европу… ну там во время наполеоновской, Семилетней или последней, именуемой Великой, а теперь уже Первой мировой, войн, далеки от реальности. Но согласиться с тем, что славянин – ровня немцу или хотя бы какому-нибудь датчанину, даже французу, было выше его сил. Французы, конечно, тоже не принадлежат к арийскому типу, но все-таки европейцы… Однако, бойцы из русских знатные. Уже на четвертом году войны, когда они сумели, несмотря на все поражения и потери первого военного года, оттеснить доселе непобедимую немецкую армию к своим границам, а кое-где и перейти их, не признавать этого было нельзя. Безжалостные бойцы. Когда русские, невзирая на шквальный огонь и яростный минометный обстрел, поднимались в атаку, вопя свой древний монгольский боевой клич «Хур-ра-а-а!», у многих испытанных арийских воинов сердце давало сбой. Ибо если немцы останавливались, потеряв в атаке около четверти наличного состава, а скажем, те же американцы – всего лишь десятую часть, то русские продолжали рваться вперед, потеряв и две трети, и даже три четверти атакующих. И врывались-таки в окопы, навязывая безумную, отчаянную, рукопашную схватку. Впрочем, в подобной безжалостности был и свой чудовищный, непонятный гуманному европейскому разуму, но вполне осязаемый прагматизм. Потому что, пока немецкие солдаты в окопах разделывались с остервенело дерущейся горсткой добежавших, вторая волна русских преодолевала простреливаемое пространство практически без потерь и врывалась в окопы разъяренными фуриями как раз тогда, когда немцы заканчивали добивать остатки первой волны. С учетом того, что в этом случае дело решалось в первой же атаке, в среднем, пожалуй, потери выходили баш на баш. Но кем же надо быть, чтобы вот так яростно рваться вперед в первой волне, прекрасно зная, что никаких шансов уцелеть просто нет?..
Отто вздохнул. Что-то он слишком ударился в воспоминания, причем давние и по большей части не свои. Ведь на русском фронте он не был очень давно, да и когда был, отнюдь не находился в передовых окопах, если честно. А на западе все было совсем по-другому. Так что все эти страшные картины, всплывающие в его мозгу, скорее были результатом рассказов других офицеров, с которыми он лежал в госпитале или общался по службе. В его подразделениях служило много ветеранов, благодарящих судьбу за то, что она вырвала их из ада Восточного фронта. Во время дружеских пирушек они частенько живописали, каково это – драться с разозлившимися русскими… Впрочем, возможно, это была просто защитная реакция мозга на то, что пытались вытворять с ним чертовы тюремщики. Ну, или врачи, чтоб у них хвост отсох…
Покинув дом ученого, майор Отто Скорцени целеустремленно двинулся вперед. Его непримиримость, кроме идеологической и эмоциональной составляющей, имела еще и тщательно скрываемую прагматическую. Дело в том, что Отто отметил в речи странного ученого один интересный пассаж, который тут же породил у немца надежду не только выйти из этого невообразимого приключения без потерь, но еще и… помочь рейху! Беноль сказал: «Мы не обладаем технологией переноса материальных тел на столь значительное расстояние, хотя, вероятно, могли бы ее разработать». Это означало, что хотя бы теоретически на Землю можно вернуться, причем не просто во плоти, а еще и прихватив с собой все эти фантастические технологии, что, несомненно, помогло бы фюреру не только удержать азиатские орды русских на границах рейха, но и вообще развернуть их вспять и погнать туда, где им самое место, – в глухие сибирские леса и дикие степи… Однако для этого необходимо было первым вступить в контакт с правительством планеты и убедить местных чиновников действовать в соответствии с его планом. По мысли майора Скорцени, шансы на успех у него были неплохими. Эти ребята хотят отбить захваченную врагами (в роли которых, несомненно, выступали коммунисты или евреи – судя по тому, как безжалостно были вбомблены в землю виденные на экране прекрасные города, совсем как мирные немецкие, уничтожаемые этой направляемой мировым еврейством союзной авиацией). Отлично! У старого солдата, к тому же обладающего не только опытом обычной полевой войны, но и проведения специальных операций в тылу врага, а также формирования и развертывания крупных воинских подразделений, есть чем поделиться. А когда киольцы с его помощью вернут себе желаемое – пусть уж постараются исполнить то, что требуется ему…
Правда, положение осложнялось тем, что в деле принятия на себя обязанности эффективной помощи в развертывании и оснащении вооруженных сил Киолы у него было как минимум три конкурента. Ну так и что ж? Значит, надо первым войти в доверие к руководству и представить этих конкурентов не заслуживающими доверия. Ну или сделать еще что-то подобное. В конце концов, настоящий ариец воспринимает все, что мешает ему исполнить свой долг перед рейхом и фюрером, как препятствие, которое необходимо преодолеть, доказав свою силу и волю, а не как глухую стену, способную послужить причиной для отказа от исполнения долга. Его надежды питало еще и то, что, судя по тем картинам на экране, большинство местного населения относилось именно к арийской расе…
До ближайшего города он добрался довольно быстро. И немедленно подошел к первой попавшейся девушке. Отвесив по-венски галантный поклон, Отто спросил:
– Фрейлейн, не могли бы вы подсказать мне, как я могу обратиться к властям?
Девушка удивленно взглянула на него, улыбнулась и ответила:
– Симпоиса находится в Иневере.
О том, что центральный орган правительства Киолы именуется Симпоисой, майор уже знал, но предполагал, что обратиться туда напрямую будет затруднительно. Попробовал бы кто-нибудь ввалиться в имперскую канцелярию – в лучшем случае его ждали бы разборки в гестапо или управлении безопасности, а в худшем его просто пристрелили бы на ступенях здания.
– Благодарю вас, фрейлейн, но мне бы хотелось для начала нанести визит в… – Тут Отто запнулся, поскольку понял, что не представляет, как здесь называют городской магистрат или нечто подобное.
– В совет поселения? – подсказала девушка и звонко рассмеялась. – А что это за смешное слово, которым ты меня называешь?
– Смешное слово?.. – переспросил Отто. – А, вы имеете в виду «фрейлейн»? Ну, так у меня дома уважительно обращаются к девушкам.
– А где это? – оживилась киолка. – Я бы хотела туда слетать. Наверное, у вас забавно… – Она окинула Отто заинтересованным взглядом. – Я что-то не вижу на тебе личного терминала. Ты что, «отстранившийся»?
Майор озадаченно уставился на девушку. Но та не стала ничего пояснять, только махнула рукой в сторону ближайшей террасы:
– Тогда сходи к «окну» и отыщи, где сейчас Тивлет. Так зовут главу совета поселения.
Отто посмотрел в том направлении, куда показала киолка. Терраса была широкой, просторной и располагалась в чрезвычайно живописном месте. Одна заковыка: там не было ни единого окна… Майор несколько минут недоуменно рассматривал террасу, а потом перевел взгляд на девушку, все это время пялившуюся на него ничуть не менее недоуменно.
– Извините, фрейлейн, но я не вижу никакого окна…
Девушка прыснула:
– Нет, если у вас там все такие забавные, как ты, туда непременно нужно слетать! Идем. – Она ухватила его за руку и потащила к террасе.
Там киолка подошла к ближайшей глухой стене, располагавшейся в тылу террасы, и ткнула в нее ладошкой. Стена… загорелась! Во всяком случае Отто так показалось в первый момент. Он даже слегка отшатнулся, но быстро понял, что это не огонь. Просто на стене зажегся экран (Отто оглянулся, тщетно разыскивая киноустановку), на самом деле чем-то напоминающий окно, в котором появилось яркое цветное изображение. Киолка прикоснулась к яркому значку, тот завертелся, и через мгновение экран полностью сменил изображение, выдав вместо яркой картинки нечто вроде листа личного дела – с такими майор изрядно поработал, когда разворачивал спецлагерь «Ораниенбург» в подразделении «Фриденталь». Да, пришлось тогда повозиться, так как численность личного состава увеличилась в три раза… На экране был портрет довольно молодого мужчины, сбоку шли строчки текста. Правда, их содержание для официального документа было фривольным, а то и неприличным. Потом изображение мужчины исчезло и появилось следующее, еще одно, опять… а затем все они пропали и возникло что-то напоминающее карту или, скорее, аэрофотоснимок, только цветной и очень четкий.
– Ага… сейчас в Ядре, – буркнула девчонка себе под нос и, бросив на майора испытующий взгляд, уверенно заявила: – Где Ядро, ты тоже не знаешь.
– Нет, – мотнул головой Отто.
– Тогда пошли.
Встреча с главой совета поселения стала для майора Скорцени настоящим испытанием. Во-первых, вопреки увиденному на экране, Тивлет оказалась женщиной. Но это было еще ничего, потому что, во-вторых, она оказалась чернокожей. Увидев ее, Отто даже притормозил, но только на мгновение, так что шедшая впереди девушка ничего не заметила. Она подошла к этой черномазой и весело поздоровалась:
– Привет, Тивлет, этот забавный парень тебя ищет.
– Меня? – Чернокожая в присутствии двух арийцев вела себя просто вызывающе свободно. Но, как гласила одна из немногих русских пословиц, что Отто услышал во время своего не очень долгого пребывания на Восточном фронте (его приятель Вилли был недоучившимся студентом-лингвистом и увлеченно собирал пословицы и поговорки на языке, «который обречен на вымирание»), – со своим уставом в чужой монастырь ходить не следует. Ну как-то так… Поэтому он стиснул зубы, изобразил вежливую улыбку и произнес самым светским тоном:
– Да, фрейлейн, я бы хотел встретиться с вашим руководством.
Обе женщины недоуменно переглянулись, затем чернокожая произнесла:
– Вы уже встретились. В этом поселении высшее руководство – я.
Отто снова растянул губы в нарочитой улыбке:
– Я уже понял это, фрейлейн, но я хотел бы просить вас представить меня вышестоящим руководителям.
Чернокожая снова смерила его недоуменным взглядом:
– Но тогда почему вы пришли ко мне, а не отправились сразу в Симпоису? Если вам нужны самые главные, то все они там. Я же отвечаю только перед людьми моего поселения. И кстати, что это за странное слово, которым вы меня все время называете?
– Это у него дома так уважительно называют женщин, Тивлет, – пояснила девушка. И добавила: – Я же тебе сказала, что он забавный. Видишь, он даже обращается к нам во внешней форме, на «вы», хотя разговаривает лицом к лицу. Я собираюсь слетать посмотреть на его поселение.
Во время этого монолога Отто привел свои мысли в порядок и, снова улыбнувшись, осторожно поинтересовался:
– Значит, вы рекомендуете мне обратиться прямо в Симпоису?
– Ну да, – кивнула чернокожая, – если у тебя, конечно, есть, что им сказать. Когда эти важные индюки считают, что их отвлекают по пустякам, они страшно сердятся.
– Уж в этом-то я уверен. – На сей раз майор улыбнулся искренне. – Прошу простить за беспокойство. – С этими словами он развернулся и зашагал прочь, но тут же был остановлен окликом девушки:
– Эй, ты не сказал мне, где искать ваше поселение!
– Прошу простить меня, фрейлейн, – вежливо пожал плечами Отто, – но я не могу этого сделать. Просто не могу. Так уж сложилось.
– Действительно забавный тип, – задумчиво произнесла Тивлет, когда рослая фигура незнакомца скрылась из виду. – Мне показалось, что, когда он разговаривал со мной, ему почему-то было не по себе.
– И еще он не умеет пользоваться «окном», – сообщила девушка, а затем вздохнула: – Но все же жаль, что он не может сказать мне, как добраться до его поселения. Уверена – там было бы весело.
– Наверное, они объявили свои координаты личной тайной, – предположила Тивлет, – знаешь, бывают такие поселения, где собираются «отстранившиеся».
– О, точно, у него же нет личного терминала! – припомнила девушка. – Бедный… Догнать, что ли, его и предложить ночь любви?
Тивлет ласково потрепала собеседницу по волосам:
– Не стоит. Мне кажется, у него сейчас несколько другие заботы…
Как добраться до Симпоисы, майор разузнал все у того же «окна». Выяснилось, что это отличная штука – вроде механического или, возможно, электрического архивариуса Шмидта, седого старичка, торчавшего в архиве РСХА с незапамятных времен. По легендам, Шмидт был способен, не заглядывая в архивы, ответить почти на любой заданный вопрос. Ну, когда снисходил до ответа. Чаще же всего он просто приоткрывал глаза и называл номер секции, полки и дела, в котором любопытствующий сам мог поискать ответ, после чего снова засыпал…
Когда Отто наконец добрался до конца цепочки Симпоиса – Иневера – транспортное средство «ковш» – сорок лиовен в направлении, указанном стрелкой… уже начало темнеть. И он решил отложить полет на завтра, а сегодня поискать, где бы пожрать. «Окно» выдало информацию о «кубах» и порядке работы с ними, а также о местах их расположения. Так что майор довольно быстро отыскал один такой «куб» и после нескольких попыток извлек из него чашку чего-то напоминающего пищу, брезгливо отодвинув в сторону результаты первых проб – нечто синее и пузырящееся и дрожащую зеленую светящуюся слизь, пронзенную с разных сторон иглами дикобраза.
Он уже заканчивал с едой, когда к его лавке подошла девушка, которую он сначала принял за свою давешнюю знакомую, и только вглядевшись, понял, что это совершенно другая киолка, хотя фигурой она напоминала ту, первую, почти на сто процентов.
– Привет, – улыбнувшись, произнесла девушка. – А ты обещал кому-нибудь сегодняшнюю ночь?
– Чего? – не понял Отто, но почти сразу на его губах зазмеилась слегка брезгливая улыбка: – А-а, понятно. Э-э, дело в том, любезнейшая, что у меня сейчас нет денег. Ну, пока нет…
– Чего у тебя нет? – удивленно переспросила девушка, усаживаясь рядом с ним на скамью.
Майор окинул киолку масляным взглядом. А фигурка у проститутки была что надо. В бедрах, правда, узковата, на его вкус, зато грудь… Да и на мордочку вполне себе.
– Да так, ничего, – тут же поспешно заявил Отто. Вот что значит стереотипы! Ведь до сих пор с него никто не требовал никакой платы ни за еду, ни за пользование «окном», и даже в инструкции по пользованию «ковшом», которую он прочитал в «окне», также ничего не говорилось о какой бы то ни было плате. Так, может, здесь и проститутки работают бесплатно?..
Та ночь запомнилась майору как одно из самых фееричных любовных приключений в его жизни. Нет, он был далеко не новичок в таких делах, и за ним тянулся длинный шлейф амурных побед. Он как-то даже соблазнил жену одного крупного чина НСДАП, большого ценителя молодого тела, прямо во время званого ужина в рейхсканцелярии. Этот толстяк и не заметил, как его юная супруга сначала исчезла, а спустя полчаса вернулась с блеском в глазах и выражением лица сродни тому, что бывает у кошки, только что стащившей и съевшей миску отменной сметаны… Но того, что вытворяла эта его киольская ночная подруга, Отто ранее даже не представлял. А все началось с того, что после первого и, по его меркам, весьма неплохого акта, она слегка разочарованно заявила: «Эй, да ты ничего не умеешь… – Потом на ее лице возникло лукавое выражение, и в следующее мгновение она категорично заявила: – И ладно, буду тебя учить!..»
Так что утром, проснувшись раньше подруги, он некоторое время лежал и думал, ехать ему в Иневеру сегодня же или задержаться ненадолго в этом поселении. Нет, ни на какие длительные отношения эта сучка претендовать не может, но еще пара-тройка таких ночей… Однако ночная подруга, которую, как он уже знал, звали Саулет, все решила за него.
– Уф, – сказала она, потягиваясь, – славная ночка была. Давно я так не трудилась. Ну, милый, тебе понравилось?
– Да, дорогая! – вскинулся Отто.
– Вот и хорошо, – заявила она, поднимаясь на ноги и очень эротично потягиваясь, – а то я, честно говоря, что-то подустала. Пожалуй, следующую пару ночей буду отсыпаться…
Так что уже через час после этого Отто полулежал в «ковше» и, выворачивая шею, расширившимися глазами наблюдал, как в нескольких километрах под ним стремительно проносятся горы, леса и реки Киолы. Полей он нигде так и не увидел…
Симпоиса оказалась огромным комплексом зданий, вызвавших у него ассоциацию с Нюрнбергом. То есть этот комплекс был, конечно, гораздо крупнее, на первый взгляд он занимал не менее пятидесяти квадратных километров, и спланирован совершенно по-другому, да и центральные башни Симпоисы возносились едва ли не на пару километров, но вот некое ощущение…
Куда можно обратиться, майор выяснил у ближайшего «окна». Обнаружилось, что с его помощью можно было узнать не только весь состав Симпоисы от первого до последнего человека, но и то, где они живут, работают и даже где каждый из них находится в данный момент. Подобная безалаберность в отношении элементарных требований безопасности его немного напрягала, но следовало признать, что в настоящее время она была ему на руку. Отметив в памяти еще один пунктик, по поводу которого его совет определенно будет не лишним, майор двинулся в разведанную точку.
Желтый Влим обитал на самом верху одной из центральных башен комплекса. Вернее, там был расположен его институт, занимающий сорок девять этажей, перемежаемых роскошными террасами с бассейнами, тенистыми аллеями и благоухающими цветниками. Поднявшись на указанный уровень, Отто слегка растерялся. Он некоторое время бестолково шлялся по коридорам и движущимся межэтажным трапам, озадаченно заглядывая в комнаты, где еле слышно гудели и мерцали какие-то странные устройства, но не было ни единого человека, пока наконец случайно не выбрался на огромную, во всю ширину башни террасу-парк. На зеленой лужайке сидели, лежали и дремали несколько человек. Отто огляделся и решительным шагом подошел к ближайшему мужчине – тот сидел на траве, привалившись спиной к мраморной лавочке. Сесть на лавочку ему отчего-то в голову не пришло.
– Извините, вы не подскажете, где я могу увидеть Желтого Влима?
– Здесь, – равнодушно буркнул этот тип.
Майор завертел головой – вроде бы никого напоминающего портрет, который он внимательно рассмотрел на личной страничке Желтого Влима в «окне».
– Где здесь?
– Здесь, в институте.
Отто нахмурился. Этот тип что, издевается над ним?
– А где именно в институте?
Тип некоторое время помолчал, затем медленно и равнодушно скосил на него глаза:
– Этого я не знаю. И судя по всему, ты тоже не знаешь. Потому что если бы он назначил тебе встречу, ты бы знал. А раз ты не знаешь, то… – тип скосил глаза в сторону остальных киольцев, валявшихся на лужайке в крайне расслабленных позах, – присоединяйся. Может, тебе повезет быстрее, чем кому-нибудь из нас. Ты ведь тоже с апелляцией?
Отто покачал головой:
– Нет.
– Тогда зачем ты поперся к главе Симпоисы? – В голосе типа впервые зазвучала эмоция, отличная от равнодушия. И это было легкое удивление.
– Ну-у, я посчитал, что с моим делом мне лучше обратиться именно к нему.
– А что у тебя за дело?
– Ну-у, оно связано с… – Майор запнулся. Вот черт, он даже не дал себе труда точно сформулировать свое предложение! А ведь при общении с власть имущими умение четко выражать мысли – одно из главных. Мало прорваться на прием к властителю, надо еще суметь кратко, емко и привлекательно для слушающего изложить свой вопрос, а то никакого результата от прорыва не будет. – С возвращением Олы.
– С Потерей?! – На этот раз тип посмотрел на него уже изумленно. – Так ты с апелляцией? Ты проиграл творческий конкурс в своем сообществе?
– Нет, – мотнул головой майор. – Я с предложением.
– Тогда зачем ты приперся к Желтому Влиму? Тебе же прямая дорога к Тэре.
– К Тэре?
– Ну да, к Пламенной. Именно она занимается Потерей и всем связанным с ней.
Отто шумно выдохнул. Интересно, женщина занимается войной…
– А где здесь ближайшее «окно»?
– Вон там, – кивнул тип, возвращаясь в спокойно-равнодушное состояние…
Тэра оказалась танцовщицей. Невероятно красивой, жутко талантливой и страшно популярной. В ее танце присутствовали страсть, напор, воля, и вообще она была настоящей колдуньей, жрицей, магиней. Майор сделал такой вывод, посмотрев в Сети несколько великолепных роликов с ее танцами. И еще Тэра была членом высшего совета Симпоисы, к тому же одной из шестерых имеющих наивысший рейтинг результативности. Так, во всяком случае, было заявлено на ее личной странице. Но какое она могла иметь отношение к подготовке войны, майор, как ни старался, понять не смог. Однако делать было нечего. Если он хотел предложить свои услуги по исправлению того, что киольцы называли Потерей, надо было идти к ней. По крайней мере вначале. Ибо Отто решил, что зря так потешался над безалаберностью Симпоисы и что реальные руководители планируемого вторжения скрываются в глубокой тайне, а эта танцовщица – просто прикрытие.
Тэра, известная всей Киоле как Пламенная, в данный момент обнаружилась в полусотне суэлей от Иневеры, в огромном амфитеатре, где, как Отто выяснил все там же, в «окне», устраивались грандиозные общепланетные празднества и где Тэра блистала не раз.
Амфитеатр был забит народом – когда майор выбрался из «ковша», он тут же оказался в огромной толчее. Отыскать Тэру не предвиделось возможности, но он все-таки попытался.
Через полчаса, посетив все значимые на его взгляд места комплекса, Отто не выдержал и, поймав за руку пробегавшего мимо атлетически сложенного парня с внешностью истинного арийца, спросил:
– А где мне найти Пламенную?
– У тебя к ней дело? Должен предупредить, она сейчас занимается только Потерей.
– Да-да, я как раз по этому поводу, – раздраженно бросил Отто. Его уже начал утомлять этот общепланетный бардак, где все всё знают, но никто ничего – до конца, и где не разберешь, кто за что отвечает. То ли дело старый добрый немецкий орднунг!
– Тогда иди за мной, – гордо произнес картинный ариец и устремился вперед легкой трусцой.
Тэра нашлась в одном из тренировочных залов, где она наблюдала за очень красивыми и чрезвычайно сложными пируэтами шести пар, каждая из которых так и просилась на плакаты, выпускаемые на кафедре доктора Гюнтера в качестве наглядных пособий того, как должны выглядеть настоящие арийцы.
– Тэра, он ищет тебя в связи с Потерей, – громко сообщил молодой атлет, когда пары остановились и подошли к Пламенной. Та оглянулась и, широко улыбнувшись майору, приблизилась к нему:
– Слушаю тебя.
– Я бы хотел записаться в десантники, – скромно произнес Отто. После всего увиденного он решил действовать именно так, потихоньку: влиться в ряды, осмотреться, а уж потом и разработать стратегию, как показать себя и максимально быстро продвинуться на самый верх. Но реакция Пламенной его озадачила.
– Куда? – недоуменно спросила она.
– Ну-у… – смешался майор, гадая, что он сказал не так, – я хочу попасть в число тех, кто полетит… кто будет возвращать Олу.
Тэра удивленно воззрилась на него. Зато подал голос один из танцовщиков.
– Ты хочешь стать Избранным? – недоверчиво и даже где-то сердито прищурился он. – А ты прошел творческий конкурс?
На этот раз изумился Отто:
– Чего?
Все присутствующие озадаченно переглянулись. А затем девушка, партнерша сердитого танцовщика, сурово спросила:
– К какому сообществу ты принадлежишь?
– Подождите! – Тэра вскинула руку, стремительно ощупывая взглядом фигуру майора. – У тебя есть личный терминал?
– Что? – не понял Отто.
Все снова переглянулись.
– Он отстранился, Пламенная, – облегченно произнес парень с внешностью арийца, который привел его сюда. – И вероятно, мечтает умереть на Оле.
– Еще один, – ворчливо пробурчал все тот же танцовщик. Но Тэра опять вскинула руку.
– Присядь, – ласково, будто к ребенку или больному, обратилась она к майору. – Пойми, мы не собираемся лететь на Олу умирать. Мы полетим туда, чтобы вступить в контакт с теми людьми, чтобы убедить их в том, что они не правы, чтобы показать им красоту творчества, силу любви и выразить наше преклонение перед разумом, познающим Вселенную.
– Чего? – обалдело переспросил майор.
Пламенная вздохнула:
– Поверь мне. Какой бы тяжелой ни казалась тебе сейчас твоя потеря – все пройдет. Будет новая любовь, появятся другие планы и проекты. А Ола… она уже видела множество смертей, и ей не нужна твоя. Она и так стонет от боли и плачет по ушедшим.
Отто сглотнул. Сумасшедший дом какой-то… Он пришел записываться в десант на планету, занятую жестоким и безжалостным врагом, а здесь…
– Погодите, – помотал головой майор, – давайте-ка уточним. Вы собираетесь на Олу, так?
Все в очередной раз переглянулись. Потом кто-то осторожно, будто переняв манеру Тэры в разговоре с ним, ответил:
– Так.
– То есть я здесь наблюдаю подготовку к высадке? – задал следующий вопрос майор, прекрасно понимая, что выглядит идиотом.
– Да, конечно.
– То есть вы собираетесь лететь на Олу, чтобы… чтобы… плясать? – едва выдавил из себя Отто.
– Как ты называешь благородное искусство танца, незнакомец?! – вспыхнул давешний танцор.
– И мы собираемся не только танцевать, – поддержала его партнерша. – Среди нас люди из множества сообществ. Самые умные и талантливые из них. Мы готовим нечто невероятное! Все, кто увидит нашу постановку, сразу поймут, к какой древней и развитой культуре мы принадлежим, сколь много тысячелетий насчитывает наша история и как правы были наши предки, когда после многих веков развития отказались от насилия! Ибо оно отвратительно по самой своей сути…
Тут Отто не выдержал и расхохотался. Они… эти… о майн Гот! Эти придурки собирались десантироваться на планету, напрочь разрушенную и удерживаемую ныне азиатско-коммунистическо-еврейскими ордами, наперевес с… кабарэ! Причем усиленным оперой и картинной галереей! Ну или что еще тут у них имеется…
Когда он смог немного успокоиться и вновь сосредоточиться на собеседниках, его встретили каменно-враждебные лица. За исключением одного – прекрасная Тэра смотрела на него с жалостью. И вот эта жалость майора Скорцени просто взбесила.
– Значит, вы считаете, что тех, кто находится на планете, можно остановить… – он искривил губы в презрительной усмешке, – танцем?
Лица киольцев побелели, но Отто сильнее ранило сохранившееся на лице Пламенной выражение жалости, поэтому он еще более издевательски усмехнулся и предложил:
– Что ж, давайте проведем эксперимент. Я сейчас отойду вон туда, ко входу, а затем подойду и отберу у вас Пламенную, а вы попытайтесь меня остановить. Танцем или чем пожелаете – все равно. – После чего, развернувшись, решительным шагом двинулся ко входу в зал.
Несколько мгновений за его спиной царила тишина, затем раздались хлопки ладонями в той манере, в какой обычно хлопают, чтобы привлечь внимание и заставить сосредоточиться.
– Так, все по местам, танцуем «Вспышки»! И помните, на этот раз мы не просто репетируем. Мы сражаемся. Сражаемся за человека. Мы должны вырвать его из тенет печали и горя, он должен хоть на несколько мгновений позабыть о своей потере и снова почувствовать, каково это – жить полной мерой.
– Но, Пламенная, – послышался возмущенный голос давешнего танцора, – почему мы должны…
– Искель, – мягко остановил его голос Тэры, – пойми, он болен. Болен своей потерей. Именно поэтому он отстранился. Так что не суди его строго. И подумай вот еще о чем – как мы можем надеяться, что достучимся до исковерканных душ тех, кто встретит нас на Оле, если окажемся не способны достучаться хотя бы до одной всего лишь больной души здесь, у себя дома?
Майор остановился у входа и хмыкнул. Ну, насчет того, у кого из них больные мозги, он бы еще поспорил, но Пламенная – молодец. И возмущение пресекла практически мгновенно, и мотивацию быстро обозначила, да такую, что теперь эти ребята будут из кожи вон выпрыгивать, лишь бы сделать все получше, – и все это без продавливания своим авторитетом типа «Я что сказала!» или там «Если я через три секунды не услышу, как ты поскакал делать, что тебе сказали, то…». Нет, теперь Отто верил, что ее наивысший рейтинг результативности вполне заслужен.
– Ну что, готовы? – весело выкрикнул он, поворачиваясь.
И в ответ множество глоток тихо выдохнули:
– Да…
Майор медленно закончил свой разворот… и тут грянула музыка. Вернее, на Отто обрушился водопад звуков. И света. Разноцветного света. Он замер, оглушенный – не громкостью или режущей ухо какофонией, а невообразимой красотой и гармоничностью разворачивающегося перед ним действа. Они… Да, они сделали это. Майор стоял, завороженно уставившись на прекрасный и пронзительно-нежный, пропитанный любовью и лаской… вот черт, танцем это тоже назвать было нельзя. Это было нечто совсем другое, следующий уровень, воздействующий на все органы чувств, которые есть у человека. И, похоже, еще на парочку иных, о которых человек до сего момента не подозревал… Отто понял, что по его щекам потекли слезы. И он этого не стеснялся, потому что знал: так на его месте отреагировал бы любой. Даже такой мясник, как обергруппенфюрер СС Бен-Залевски. Не говоря уж об остальных его соратниках по борьбе. Они бы, несомненно, точно так же стояли бы и зачарованно пялились… до тех пор пока не поступила бы команда. Так что спустя минуту майор встряхнулся, усмехнулся и двинулся вперед.
Они старались. Очень старались. Пара, возглавляемая тем сердитым танцором, в конце концов даже попыталась преградить ему дорогу, не останавливая танца. Но Отто просто поймал плясуна за руку, перехватил его на болевой и отшвырнул под ноги еще одной паре. Рисунок танца тут же нарушился, и все растерянно остановились.
– Что… – изумленно произнесла Пламенная. – Что ты сделал?
– Освободил себе дорогу, – зло бросил майор.
– А-а-а-а! – заорал здоровяк с арийской внешностью, который привел его сюда, и бросился на Отто, выпучив глаза и бестолково вытянув руки.
Отто чуть развернулся и спокойно впечатал правый кулак в его солнечное сплетение.
– Ы-ый, – прохрипел здоровяк, заваливаясь на бок.
А майор повернулся к Тэре и, широко осклабившись, спросил:
– Ну что, сама пойдешь или нести? И кстати, ты никому не обещала сегодняшнюю ночь, Пламенная?
В тренировочном зале установилась гулкая тишина. Все испуганно смотрели на Отто, а он наслаждался таким вниманием.
– Ты болен, – тихо произнесла Тэра. – Ты тяжело болен. По-видимому, твоя потеря оказалась для тебя очень значительной. Так бывает… Но мы поможем тебе. – С этими словами она протянула к нему руку с массивным браслетом и как-то по-особому зашевелила пальцами. В следующее мгновение Отто почувствовал, как его мышцы охватывает оцепенение сродни тому, что было в доме у Алого Беноля, когда они затеяли драку. Правда, без звона в ушах. Однако все равно удержаться на ногах у него не получилось, и майор мягко осел на пол.
– Глупцы… – просипел он немеющими губами. – А что вы будете делать, когда встретите на Оле тысячи еще более больных, чем я?..
Вот так он и попал в эту камеру.
Отто с хрустом потянулся – и сразу со всех сторон послышались звуки нежной, успокаивающей мелодии. Майор поморщился и прикрыл глаза. Заткнуть уши было нечем, а то бы он непременно сделал это. Начинается… Теперь несколько часов ему будут промывать мозги, транслируя то всякие абстрактные, красочные и действующие успокаивающе переходы света под столь же нудные мелодии, то, наоборот, вполне себе реальные картинки безмятежной природы – леса, луга, море, пальмы и так далее. Или смеющихся людей. Из тех, чьи портреты он уже видел, подавляющее большинство физически полностью соответствовали самым строгим арийским расовым требованиям, но почти стопроцентно являлись слюнявыми благодушными идиотами, не имеющими никакого отношения к арийцам. И это просто бесило.
Однако спустя мгновение он открыл глаза и повернул голову. Потому что услышал какой-то скрип. А в следующую секунду его глаза удивленно расширились. Скрип означал, что одна из стен его узилища сдвинулась с места, открыв довольно узкий проем. И в этом проеме появился…

Часть вторая
Рождение отряда

Глава 1

– И все-таки я не понимаю, как вы меня отыскали, – хмуро проговорил майор Скорцени, бросая неприязненный взгляд в сторону русского. Еврея он просто игнорировал.
Азиат, которого, как Отто теперь уже знал, звали Исороку Ямамото (или, если следовать японским правилам, определяющим фамилии первое место, – Ямамото Исороку), улыбнулся:
– Да, это было чуть потруднее, чем отыскать его. – Он качнул подбородком в сторону русского. – Для того чтобы отыскать Ивана, достаточно было уточнить, кто и где в последнее время заказывал потато. Тебя же мы нашли, только взломав сайт специального лечебного изолятора и прочитав список тех, кого туда помещали в последнее время.
– А как вы догадались посмотреть в изоляторе?
– Ну… после того, что ты устроил среди Избранных, это было нетрудно. Впрочем, сначала надо было вычислить, что ты сразу рванешь к командованию десантной группы, как бы она тут ни называлась, но затем мы всего лишь внимательно изучили все сообщения о происшествиях с Избранными с момента нашего прибытия сюда – и обнаружили твою весьма красочную голографию в обездвиженном виде, с богатыми комментариями по поводу всепланетной истерии в связи с Решением. Мол, «отстранившиеся» уже просто рвутся умереть на Оле, и их отчуждение от общества и принятых в нем норм дошло до того, что некоторые, понесшие особо тяжкую личную потерю, даже заболевают насилием.
– Да кто такие эти «отстранившиеся», черт возьми?! – взревел Отто. – Меня уже просто заколебало это слово!
Трое земляков, сидевших напротив него, обменялись понимающими улыбками. Скорцени скрипнул зубами. Спелись. Нет, то, что спелись русский иудобольшевик и американский чистокровный еврей, было понятно и объяснимо, но с какого бока к ним примкнул японец? Японцы-то вроде воевали и с теми, и с другими. С русскими – еще до большой войны, а с американцами – прямо сейчас. И вообще, пока майор не был абсолютно уверен, но ему показалось, что Ямамото играет в этом трио чуть ли не первую скрипку…
– «Отстранившимися» здесь называют тех, – наставительно начал японец, – кто решает полностью разорвать связь с собой прежним. Такие обычно уезжают из своего поселения, меняют номер личного терминала или вообще на некоторое время отказываются от него, заново регистрируются в Сети, и так далее. Чаще всего киольцы так поступают, когда в их жизни происходит некое серьезное событие или потеря – уходит любимый человек; проект, на который возлагалось много надежд, оканчивается неудачей, и тому подобное.
Майор хмыкнул:
– Вот оно что… То-то плясуны все время подчеркивали, что я ненормальный, но они, мол, на меня совсем не обижаются. – А сам сделал еще одну отметочку в мозгу: ответил опять японец – значит, все правильно, он у них теперь неформальный лидер. Отто едва не фыркнул. Да уж, доктор Гюнтер был прав: ни евреи, ни эти неполноценные славяне ни на что не годятся. Позволить возглавить себя азиату!.. Ну ничего, теперь он здесь, с ними, так что все быстро встанет на места. Править должны арийцы! Это непреложный и не поддающийся сомнению факт. Вот только кого лучше сначала перетянуть?.. Скорцени задумался. Еврей, конечно, вызывает наибольшее отвращение. Русский хотя бы внешне похож на арийца, причем – в этом майор с трудом признавался даже самому себе – едва ли не больше, чем сам Отто. Но русский явно ненавидит его куда яростнее, чем американец…
– Что, фриц, прикидываешь, как бы нам на шею сесть и ножки свесить – всё, как планировал твой поганый Гитлер? – Голос русского раздался совершенно неожиданно, при этом смысл его заявления так точно совпал с мыслями майора, что тот даже вздрогнул. – А вот на-ка, выкуси! – И к носу майора был поднесен превосходящий его собственную немалую лапу кулак, пальцы которого сложились в увесистый кукиш.
Лицо Отто Скорцени окаменело.
– Не надо ссориться, господа, – мягко вмешался японец. – Алый Беноль был прав – мы здесь самые близкие друг для друга люди, что бы нас ни разделяло там, на Земле… даже если это все еще продолжает нас разделять.
Русский, вскинувшийся было заявить, что у него всяких господ еще в семнадцатом году повывели, сдержался и промолчал. Потому что адмирал ненавязчиво напомнил ему: это самое «у него» настолько далеко отсюда, что с Киолы не разглядеть в самые мощные телескопы.
Японец же, все так же улыбаясь, внимательно следил за соратниками сквозь совсем сузившиеся от улыбки щелочки глаз. Он вполне себе представлял, насколько сложная перед ним стоит задача: из четверых разных людей, продолжающих видеть друг в друге врагов (хотя после месяца пребывания на этой планете уже не столь категорично, как при первой встрече), создать ядро, которому предстоит собрать из киольцев боевую единицу, в свою очередь способную хотя бы на равных противостоять профессиональной армии, захватившей Олу. Вот такая вот задачка, похожая на русскую куклу-матрешку, из проблем, входящих одна в другую. И на каждом этапе будет гигантское количество подводных камней. Впрочем, и эта задачка была только началом…

* * *

Русского адмирал с мастер-сержантом отыскали в поселении художников и скульпторов именно по картошке. Кроме землян, ее никто на этой планете не заказывал – здесь просто не знали, что это такое. Однако все было не так легко, как похвастался Ямамото, если учесть, что ни американец, ни японец понятия не имели, как русские именуют распространенный по всей Земле овощ и под каким названием он зарегистрирован в местной Сети. Так что сначала следовало создать вкусовую комбинацию, затем отыскать в архиве «кубов» ее аналоги, и лишь после этого запустить программу поиска. Но Ямамото оказался очень способным учеником и сумел многое перенять у своей постоянной партнерши Ители, которая входила в сотню лучших поисковиков на планете. Более того, в сотню она, так сказать, скатилась только в последний год, а вообще, на пике, ее рейтинг доходил до почетного девятого места. Причин столь успешного и стремительного продвижения Ямамото к вершинам еще недавно совсем незнакомого ему искусства было несколько. Главных – две. Во-первых, адмирал был… молод и просто наслаждался давно забытыми возможностями своего организма – энергией, живостью мышления, когда все ловится буквально на лету, когда память мгновенно фиксирует не только то, что очень стараешься запомнить, а почти все, что попадается на глаза и влетает в уши. Ну и во-вторых, огромный жизненный опыт от него никуда не делся. Так что когда он решил рассматривать поиск информации как комбинацию привычных ему морских тактических построений и стратегических разработок, в которых на Киоле совершенно точно ему не было равных, дело пошло куда как споро. И как только задача поиска своих, так сказать, однопланетников была принята им к исполнению, он довольно быстро догадался поискать по кулинарным пристрастиям – и всего за несколько минут выстроил схему, с помощью которой сумел войти в базу данных заказов «кубов».
Ители, объявившаяся на Острове дня через три после его собственного приезда туда, познакомилась с американцем и надумала пока подзадержаться рядом со своим постоянным партнером, поскольку здесь явно намечалось «что-то интересненькое». Услышав о том, чем все это время занимался Ямамото, она удивленно воскликнула:
– Хей, а я даже не подозревала о такой возможности поиска!
Адмирал же лишь ласково улыбнулся ей. Конечно, подруга не знала, что он применил в ее ремесле маневр, который можно было на военном языке назвать глубоким фланговым обходом.
– А что ты еще умеешь? – яростно затеребила его Ители.
Японец покачал головой:
– Пока ничего такого, чему бы ты не научила меня сама.
– А это откуда узнал?
– Ну… мне просто надо было найти одного человека, а единственное, что я про него знал точно, – это что его пристрастия в еде явно отличны от вкусов большинства.
Ители недоуменно наморщила лобик:
– Но я тебя никогда не учила доступу в базы данных «куба», и вообще ни в одном из учебников не упоминается ничего подобного…
Адмирал пожал плечами:
– Я сам придумал, как это сделать.
– Сам придумал?! Это как?
Ямамото, быстро отметив на веб-карте несколько точек, где были зарегистрированы заказы блюд и продуктов питания, сходных с тем, что он искал, взглянул на подругу:
– А почему тебя это удивляет?
– В смысле? – не поняла Ители.
Адмирал улыбнулся и терпеливо повторил:
– Почему тебя удивляет, что я сам придумал способ отыскать в Сети то, что мне нужно?
– Ну… потому что так никто не делает. Простейшими навыками поиска в Сети обладают все. Если же то, что нужно, не находится, есть два пути. Первый – скачать методики поиска из специальных баз и поискать самому, пользуясь имеющимися там же программами. Но этим мало кто заморачивается. Хотя большинство будущих поисковиков начинают именно так. И второй, почти повсеместный, – обратиться к опытному поисковику.
– А почему почти повсеместный?
– Право на информацию считается одним из неотъемлемых и природных прав Деятельного Разумного. Ну, как право на жизнь, пищу и общение. Так что когда он реализует свое право, это не стоит ему ни капли Общественной благодарности. Вот все и пользуются. Зато работа поисковика, наоборот, приносит занятому ею очень неплохую долю Общественной благодарности, как, впрочем, вообще любая работа консультанта в Сети, насколько я знаю, – из-за своей нудности и отсутствия творчества. Ведь возможность творчества – само по себе награда, – пояснила Ители.
Ямамото задумчиво кивнул. Однако, не все ясно…
– А почему тебя так удивило, что я что-то придумал сам?
– Да я ж тебе сказала – никто так не делает! Есть же разработанные методики, общедоступные, ими все пользуются… а придумывать – это для творческих профессий.
Адмирал наклонил голову к плечу, несколько мгновений подумал и уточнил:
– Художников?
– Ну да, а также танцоров, мастеров по внешнему облику, консультантов по свободному времени, мастеров вкуса и цвета… Этих профессий много, и они дают просто невероятные возможности для творчества, – немного грустно сказала Ители, – зато и пробиться там очень сложно. А доля Общественной благодарности возрастает, только если результаты твоего творчества становятся интересны достаточно большому количеству Деятельных Разумных. Так что миллионы пытаются, сотни тысячи повторяют попытки снова и снова, но успеха достигают в лучшем случае десятки.
Адмирал задумчиво кивнул. Вот, значит, как они сжигают избыточную энергию в обществе. А он-то гадал, каким образом можно удержать миллиарды деятельных и биологически активных молодых людей в пределах ареала обитания без применения насильственных физических или идеологических мер. Ямамото за последнее время очень сильно продвинулся в изучении киольского общества и теперь ясно представлял себе, насколько оно искусственное. Ни о каком «свободном развитии свободных и равных людей» здесь речи не шло. Человечество биологически нацелено на экспансию – в любой форме. Именно эта биологическая предрасположенность к экспансии – по сути, к развитию – и обусловила на Земле доминирование человека над животными в природной среде своей планеты, и, как Ямамото теперь знал, галактическое доминирование человеческого вида. Он был убежден, что уничтожить тягу человеческого сообщества к экспансии можно, только организовав массовую операцию по отрубанию рук и ног, выжиганию глаз и прокалыванию ушных мембран – и то обязательно найдутся такие, кто, извиваясь, поползет, чтобы добраться и хотя бы кожей ощутить что-нибудь новое и неизведанное… Здесь же, на Киоле, уже тысячелетия ничего не происходило. Тысячелетия! «Кубы», «цилиндры», «шары» существуют как минимум сотни лет. При этом большинство встреченных им людей отнюдь не производили впечатления тупых или инвалидов. Да, они в большей или меньшей степени помешаны на сексе, что, впрочем, также можно рассматривать как внедренный в общество дополнительный канал сжигания энергии (любовь – да, способна подвигнуть к новым свершениям, а секс только растрачивает энергию, которую можно было пустить на творчество), они ленивы и благодушны, но в общем – ничего непоправимого. Если японским крестьянам обеспечить такой же уровень достатка, то, за исключением некоторых особенностей свободного времяпрепровождения, связанных с национальными традициями, они превратятся в таких же киольцев. И эти самые крестьяне тут же начнут конкурировать между собой лишь в том, как они выглядят, что едят и на чем спят (ну и так далее), все свои силы тратя на поиск самого-самого модного «консультанта по свободному времени» или «мастера по внешнему образу», а затем на воплощение в жизнь их рекомендаций. В этом смысле Киола действительно была раем, но раем крестьян. А цивилизацию двигают вперед не крестьяне. И хотя таковых «некрестьян» всего-то около пяти процентов от общего числа населения, адмирал до сего момента не понимал, каким образом тем, кто выстраивал структуру киольской цивилизации, удалось «канализировать» энергию творческих людей. И вот сейчас перед ним забрезжили намеки на ответы…
– Спасибо, милая, – улыбнулся он своей постоянной партнерше.
– За что? – удивилась она.
Но адмирал не стал ей ничего пояснять – просто наклонился и поцеловал. Ители счастливо вздохнула и прикрыла глаза, прижавшись к нему. А Ямамото снова развернулся к «окну»…
– Ну и что ты накопал? – прервал его знакомый голос часа два спустя.
Адмирал оглянулся. Американец стоял за его спиной, окруженный кольцом испуганно-презрительных взглядов. Ну еще бы – через его плечо была перекинута ветка, на которой висели четыре крупные рыбины. Нет, здесь, на Острове, рыбная ловля действительно не считалась чем-то из ряда вон выходящим, но такие натурные демонстрации были не приняты. К тому же здесь, неподалеку от порта, большинство проживающих не были такими уж истыми островитянами, здесь обреталось много проезжих, путешественников, да и большинство тех, кто жил в округе длительное время, также не стоило относить к убежденным островитянам. Скорее это были скучающие любители экзотики, приехавшие на Остров из любопытства или чтобы позже, вернувшись в свое поселение, щегольнуть рассказами о том, что они-де заделались островитянами. Потому-то и кучковались эти люди здесь, вблизи порта, где плотность всяческих удобств, связанных с цивилизацией, была максимальной…
Бангу же (он сказал, что его можно звать именно так) было совершенно наплевать на косые взгляды. Он сразу заявил, что не собирается есть пищу, если не уверен, что она приготовлена кошерно, и потому сам будет стряпать для себя, а остальные пусть идут в известном направлении. Впрочем, Ямамото имел основания подозревать, что эта сдвинутость американца на религиозных традициях была скорее показной, чем истинной, поскольку он и сам поймал себя на том, что здесь, на Киоле, уделяет куда больше внимания японским ритуалам, исполнением которых на Земле уже давно пренебрегал…
– Я нашел места, где можно поискать одного из наших собратьев-землян.
Мастер-сержант зло сплюнул.
– Тоже мне собратья… Русский – комми, хоть и союзник, а при взгляде на этого арийского дылду так и тянет сблевать.
– Не торопись, друг мой, ведь ко мне ты тоже сначала был настроен не слишком приветливо.
Джо неопределенно хмыкнул. А что тут скажешь – так и было. И это еще мягко сказано. Нет, в тот момент, когда он увидел узкоглазую рожу на берегу ручья, который облюбовал для своих одиноких посиделок, особого желания тут же воткнуть в его брюхо импровизированную острогу не возникло. За прошедшее время Джо сумел всеми фибрами души осознать, что всё – родной Бронкс и вообще Нью-Йорк, да и их батальон с тем сопляком вторым лейтенантом – осталось далеко позади. И ничего из этого ему уже не светит. Ну вообще ничего. Потому дней через десять, которые он, надо признать, провел очень весело, так, что ребята из роты ну точно бы позавидовали (если, конечно, не вспоминать об отсутствии нормальной выпивки – местным пойлом нажраться ну никак не получалось), Джо охватила тоска, погнавшая его вперед. Причем не куда-то в конкретное место, а вообще – лишь бы не сидеть на месте и не пялиться в уже обрыдшие похотливые рожи всех этих баб, которые вечером так легко готовы опрокинуться на спину и раздвинуть ножки – да совершенно бесплатно! – а утром выползают у него из-под мышки, куда-то сваливают и больше не появляются… Нет, это ж надо, а они с парнями когда-то думали, что именно так и должен выглядеть солдатский рай (ну, с учетом правильной выпивки, конечно)! Сейчас же Розенблюму страшно захотелось, чтобы ему каким-то чудом повстречалась юная, чистая и послушная еврейская девушка, которая не опрокинется на спину от одного только намека и с которой можно будет просто погулять вечером, держась за руки, смеша ее всякими веселыми историями, но не позволяя себе ничего лишнего, потому что иначе она сразу убежит. Проводить ее до двери родительского дома, но даже и там не решиться поцеловать… И чтоб со второго этажа из-за занавески за ними внимательно наблюдала строгая еврейская мама…
Когда очередная ночная подруга утром недовольно высказала ему: «Какой-то ты заторможенный, с Острова, что ль?» – Банг лениво поинтересовался: «Чего еще за Остров?» – «Ты что, Острова не знаешь? – вытаращила глаза девица и, выудив личный терминал из ложбинки между массивными грудями (что поделать, Джо любил женщин с формами), быстро активировала экран. – Вот, смотри – это Остров. Там живут всякие такие… – она сделала жест, по-видимому, призванный изображать придурков, – они там даже рыбу ловят и едят». – «Что? – Мастер-сержант резко сел. – Так, как туда добраться?» Подруга покачала головой: «Интересно, в какой дыре ты вырос? Ладно, пошли, – скомандовала она, поднимаясь на ноги, но даже и не думая одеваться. Впрочем, подобные манеры Банга уже давно не шокировали. – Покажу тебе, где стоянка „ковшей“…»
Вот так он и попал на Остров. Впрочем, здесь все не так уж сильно отличалось от остальной Киолы. Ну, на взгляд Банга. Сами-то островитяне считали, что они ведут совершенно, ну просто абсолютно другую жизнь. Но главным отличием островитян от прочих киольцев, которое и заставило Розенблюма притормозить и обосноваться на Острове, была их привычка не шибко цепляться к окружающим. Если на материке к Бангу ежедневно приставали с различными поучениями, обличениями или предложениями «ночи любви» – здесь этого не было. Считалось, что на Острове селятся заметно отличающиеся от основной массы киольцев люди, которым, вследствие этого, уже надоело излишнее внимание – потому-то они и собрались здесь, чтобы перестать быть режущим глаз меньшинством и зажить наконец спокойно, игнорируя ближних и не позволяя им совать нос в свои дела. Так что Банг, пошлявшись по Острову, нашел себе укромное местечко и принялся обустраивать жизнь по собственному вкусу…
Так вот, увидев тогда японца, он просто обозначил свое присутствие язвительной фразой и принялся ждать, как будут развиваться события. Несмотря на миролюбивый настрой, позволять японцу вновь размахивать руками-ногами и угощать его ударами по уху он не собирался.
Японец на берегу ручья поднял голову, мгновение вглядывался в него, а затем широко улыбнулся и произнес:
– Привет! Я тоже рад тебя видеть.
– Ну, насчет моей особой радости ты ошибся, – пробурчал Джо. – Хотя… если у тебя есть выпивка, то я, пожалуй, присоединюсь.
– У меня есть сакэ, – сообщил японец, – но неправильное. Опьянение от него почему-то наступает слабое и проходит очень быстро.
– С виски тут такая же бодяга, – вздохнул Банг, все так же не двигаясь с места. – Сколько ни пробовал – на вкус похоже, а нажраться не получается.
Они помолчали. Потом японец спросил:
– Так ты присоединишься к моей трапезе? У меня есть рис и красные бобы, а кроме того, я поймал несколько рыб. Хватит на двоих.
Джо несколько мгновений раздумывал и нехотя произнес:
– Вообще-то я не ем некошерной пищи. – Но тут же, противореча своим словам, двинулся через ручей…
В тот вечер они поговорили о многом. Желание воткнуть острогу в тощее брюхо японца Джо испытал всего один раз – когда японец назвал себя. Вернее, острое  желание только один раз, а так руки чесались некоторое время. Но потом этот чертов желтожопый адмирал Ямамото, убийца тысяч американских моряков, кровавый палач и виновник трагедии Перл-Харбора, начал тихо и спокойно рассказывать о себе. О скудном детстве в Нагаоке, об американской христианской миссии, в которую он так любил бегать, о Цусимском сражении, о годах учебы, в том числе и в Гарварде, о путешествиях по Америке, о политике и своих попытках бросить все, а затем о большой войне… Эти разговоры длились не один день и даже не неделю. Скорее всего так. Джо уже и не помнил – не тем его мозги были заняты в то время. Но после того, первого раза, желания воткнуть острогу в японца у него больше не возникало.
На Острове они провели несколько дней. Купались, ловили рыбу, готовили еду. Адмирал еще раз сходил к порту – пополнил запасы продуктов и притащил упаковку «Будвайзера», очень похожего на настоящий. Банок им хватило дня на три. Все равно, сколько бы и каких напитков, смешанных «кубом», ты ни выпил, опьянение было как от половины бутылки некрепкого пива. И однажды вечером, когда они все так же сидели у костра, адмирал наконец решился затронуть вопрос, который он считал очень важным:
– Знаешь, Джо, Аматэрасу не случайно привела нас сюда, на Киолу. И не случайно именно нас.
Банг, лениво валявшийся на песке и ковырявший в зубах щепкой, был занят размышлением над тем, как обалдели бы ребята, расскажи он им, что вот так запросто ловил и жарил рыбу с самим адмиралом Ямамото. Услышав краем уха вопрос японца, он расслабленно произнес:
– Да что ты говоришь?..
– Посуди сам. Этот ученый, Беноль, сказал, что долгие годы безуспешно пытался отыскать столь необходимых ему воинов. Он предпринял тысячи, десятки тысяч попыток, сумел найти и сохранить души… ну или что там у нас есть… сотен воинов. Но полностью возродить смог только нас четверых. Разных. Врагов. И это при том, что каждый из нас, конечно, предпочел бы, чтобы его соратниками были если уж не просто друзья, то люди, воевавшие с ним в одной армии или хотя бы на одной стороне. Разве такое могло случиться вопреки воле Аматэрасу?
Банг некоторое время раздумывал над его словами, потом сел на песке.
– То есть ты считаешь, что нас сюда привел сам Бог?
Ямамото медленно кивнул. Аматэрасу была не богом, а богиней, но адмирал посчитал, что в контексте разговора это уточнение не слишком существенно. Джо Розенблюм помолчал, наморщив лоб и поджав губы, а затем резко выдохнул:
– Ха! Вот оно как! – Он никогда не был слишком религиозным, в отличие от, скажем, своего двоюродного брата, старательно изучавшего Тору с десяти лет. Максимум, чего Джо хотел от жизни, – это собственную автомобильную мастерскую в Бронксе. Но быть евреем и не размышлять о Боге – невозможно. И, черт побери, что бы там ни говорил этот полоумный Беноль, адмирал прав: все, что с ними случилось, совершенно точно не могло произойти без изрядной доли Божьего провидения… – Значит, ты считаешь, что мы ему тут зачем-то нужны?
– Более того, я смею предположить, что знаю зачем, – улыбнулся Ямамото. – Да и ты, как мне кажется, тоже…
Вот после этого разговора они и приняли решение искать остальных. Вернее, японец, скорее всего, принял решение намного раньше, а Джо лишь к нему присоединился…
– Но главное, мой друг, я понял, что здесь не так, – продолжил адмирал, задумчиво поглаживая коленку Ители.
– Где?
– Здесь, в этом мире, на этой планете.
– Да здесь всё не так! – криво усмехнулся Банг. – Даже выпивки нормальной – и той нет! – Но все-таки заинтересованно спросил: – А в чем дело-то?
– Дело в том, что они искусственно выдавливают активных и творческих людей, то есть именно тех, кто по праву может называть себя Деятельным Разумным, в, так сказать, наименее опасные сферы. Единственной сферой для творчества объявлено искусство. А известно, что искусство способно «закольцевать» в себе невероятные энергии, преобразовывая их в бесконечное множество форм, каждая из которых на самом деле является всего лишь иллюзией новизны и все вместе они создают лишь иллюзию разнообразия.
Банг несколько минут с весьма озадаченным видом переваривал слова Ямамото. Наконец его лицо озарилось вспышкой понимания:
– А-а, это вроде того, как у нас в Америке стали платить бешеные бабки всяким голливудским шлюшкам, раздвигающим ножки перед продюсерами, и все кто ни попадя сразу стали рваться в актриски и вести себя как они, а нормальной бабы, на которой можно жениться и жить себе спокойно, теперь днем с огнем не отыщешь?
Адмирал засмеялся:
– Да, где-то так…
– Во-от оно что. – Банг зло сплюнул. – А я-то никак не пойму, отчего это вокруг всё вроде как чужое и незнакомое, а так похоже дерьмом пованивает… И как это нам поможет?
В этот момент Ители, уютно устроившаяся за спиной японца и прикорнувшая в теньке, встрепенулась и подала голос:
– Эй, о чем это вы?
– Так, мэм, ничего особенного, – отозвался Банг. Какие бы отношения ни были у адмирала с этой дамочкой на самом деле, прилюдно он вел себя с ней вполне благопристойно. Так что и Джо решил проявлять уважение.
– Мэм? А что это?
– Ну, в моем… то есть у меня дома так уважительно обращались к женщине.
– Мэм, мэ-эм… – несколько раз произнесла Ители, будто пробуя слово на вкус, милостиво кивнула: – Хорошо, можешь называть меня так, – и снова скрылась в своей уютной норке.
– Сейчас – никак не поможет, – ответил на ранее заданный сержантом вопрос Ямамото, – а вот потом, когда мы займемся… – он бросил быстрый взгляд на Ители и слегка скорректировал то, что собирался произнести, – тем, чем собираемся, это поможет нам осуществлять отбор, поскольку мы будем знать, где искать послушных, а где инициативных.
– О’кей, – одобрил Джо. – А что мы будем делать сейчас?
– Сейчас мы пойдем перекусим, а затем отправимся проверять найденные мной координаты, начиная с последних. Думаю, где-то поблизости мы обнаружим кого-нибудь из наших собратьев.
На сей раз Банг никак не отреагировал на слово «собратья», да и свою порцию из «куба» умял, не разбираясь, кошерная ли она. Ну да когда и какому еврею хоть бы и шаббат помешал сделать то, что ему необходимо?..
Русского они отыскали с первой же попытки и в нужном настроении. Он сразу начал жарко говорить об «интернациональном долге» и обязанности помочь местным товарищам в борьбе с «межпланетным фашизмом». Розенблюм и Ямамото внимали его речам вполне благосклонно, поскольку даже адмирал, хоть и представлял в их компании союзника фашистской Германии, к идеологии фашизма относился весьма скептически. В первую очередь потому, что согласие с ней автоматически означало бы, что он признаёт себя представителем неполноценной расы. Короче, никто поправлять русского не стал. Наоборот, Банг злорадно ухмыльнулся и, хлопнув медведеподобного Ивана по плечу, сообщил, что и ему самому не терпится вставить «межпланетному фашизму» здоровенный фитиль… ну и конечно, дать ему догореть. Так что никакой особенной психологической или там идеологической обработки на этот раз не потребовалось. Оставалось найти последнего члена их будущей единой команды. Ибо Ямамото считал, что следует серьезно отнестись к словам Алого Беноля о том, что лишь они четверо, вместе, могут стать «минимально необходимым воздействием», способным привести дело к успеху. Сам факт, что четверо землян оказались здесь, на Киоле, уже являлся неплохим доказательством аналитического и делового талантов ученого.
Опробованная методика поиска по особенностям питания в случае с немцем результатов не принесла. Ни сосисок, ни тушеной капусты, ни пива, а также ничего хоть отдаленно похожего никто за последние десять дней на планете не заказывал. Ну, кроме них самих… Впрочем, возможно, у них просто было недостаточно информации о немецкой кухне, поскольку приходилось основываться лишь на воспоминаниях адмирала о его единственной поездке в Берлин, состоявшейся в 1934 году, когда он возвращался из Лондона после провала предварительных переговоров по новому пакту об ограничении морских вооружений, который должен был заменить Вашингтонское соглашение. Вдруг его там кормили как гостя деликатесами, а простые немцы на самом деле предпочитают совсем не то, что ему тогда запомнилось?
На плодотворную идею адмирала совершенно случайно натолкнул Банг.
– Не иначе как обратно к своему Гитлеру удрал, – буркнул он.
Именно тогда Ямамото и припомнил ту фразу ученого – кажется, Беноль не исключал возможности доработать технологию переброски крупных материальных тел на большие расстояния… А дальше все было просто: следовало лишь воссоздать логику немца, и его следы мгновенно обнаружились неподалеку от Избранных, на коих Киола как раз и возложила надежды по возвращению прародины.
И вот теперь они наконец собрались все вместе. Четверо землян, способных… А вот на что, кроме ругани и драки, они способны – еще предстояло выяснить…

* * *

– Хорошо… – первым нарушил обиженное молчание немец (и адмирал посчитал это добрым знаком). – Хорошо, давайте обсудим наши разногласия. Но я считаю, что нам надо выбрать кого-нибудь, кто будет сдерживать эмоции и не позволять разговору превратиться в свару.
Трое остальных переглянулись. А русский даже усмехнулся: похоже, до всех дошло, куда гнет немец, но, судя по всему, фриц и не подозревает о том, что сам попадет в собственную ловушку.
– И что же, мистер фашист? – весело поощрил его Банг.
– С вашего позволения, герр еврей, – огрызнулся немец, но взял себя в руки и продолжил: – Поскольку здесь собрались военные, я предлагаю предоставить особые права тому из нас, кто на Земле носил наивысшее воинское звание.
Русский и американец обменялись насмешливыми ухмылками, лицо же японца было непроницаемо. Майор Скорцени слегка напрягся. Он выдвинул это предложение потому, что считал себя самым старшим по званию. Никаких оснований так считать у него не было – скорее сработала уверенность в себе, сильно окрепшая в последние годы, когда звания и награды сыпались на Отто как из рога изобилия. Но судя по реакции этих двух неполноценных, он чего-то недорассчитал…
– Что ж, – ухмыляясь во весь рот, заявил американец, – как ни трудно мне это признавать, наш Ганс только что внес отличное предложение. Жаль, правда, что в этом случае я сразу же выбываю из колоды претендентов, поскольку я – мастер-сержант. А ты, Иван?
– Старший лейтенант, – отозвался русский, лыбясь так же, как американец.
– О, это уже куда круче! – восхитился Банг. – Хотя шарик рулетки еще крутится. И кто может предсказать, в какую лунку он угодит? Поэтому я обращаюсь с вопросом к нашему арийцу. А скажите-ка, уважаемый, в каком звании у нас вы?
– Майор, – едва разжав челюсти, ответил Отто. Похоже, он сел в лужу… Впрочем, даже если японец окажется полковником, всегда есть возможность поиграть на нюансах. В конце концов, во время последней операции майору Скорцени довелось командовать едва ли не дивизией, с учетом сил поддержки. Да и принадлежность к специальным подразделениям тоже дорогого стоит…
– Все, Иван, – с деланой печалью вздохнул Банг, – твоя карта бита. Остается только поинтересоваться, какой чин носит наш джап. – Он повернулся к азиату, наблюдавшему за ним с безмятежной улыбкой.
Отто скрипнул зубами. И почему эти евреи вечно ведут себя как шуты?!
– Адмирал Ямамото, главнокомандующий Объединенным флотом империи Ниппон, – тихо и о-очень спокойно произнес японец, заставив майора поперхнуться и уставиться на него вытаращенными глазами.
Тот самый Ямамото!!! Но он же… его же… еще в сорок третьем… А потом до Отто дошло: Беноль говорил, что искал несколько лет…
– А теперь, если организационные вопросы улажены, – раздался голос адмирала, – я бы хотел сделать небольшое сообщение…

Глава 2

Когда пришел сигнал с парковки для «ковшей», Беноль сидел на своей любимой морской террасе и молча смотрел вдаль. Он ни о чем не думал. В последнее время он чувствовал себя чрезвычайно разбитым. Все валилось из рук. Ученый не мог надолго сосредоточиться ни на одной важной мысли, день за днем только и делал, что ел, спал да бродил по иуэле. Либо просто сидел вот так, на морской террасе, бездумно пялясь вдаль. Беноль даже не мог себе представить, что провал проекта так сильно отразится на его душевном состоянии. Он всегда относился к «отстранившимся» с неким тайным презрением, считая, что человека с развитым мышлением и аналитическими способностями, к тому же занятого интересным и важным делом, невозможно лишить воли к жизни. И вот теперь он на собственном опыте вынужден был узнать подтверждение известной истины, гласившей, что нет ничего невозможного… Так что когда через ковеоль пришел отчет от сервисио о том, что некто, уже ранее бывавший в иуэле, совершил посадку на площадке «ковшей», Беноль никак не отреагировал – остался сидеть и безучастно смотреть на море, скалы и легкие облака, распластавшиеся по небу. И это продолжалось до тех пор, пока его слуха не коснулось легкое эхо посторонних звуков. Ученый поморщился. Лишь гармония окружающего мира, которую он наиболее остро ощущал именно на морской террасе, не позволяла ему снова и снова скатываться в черную бездну отчаяния – и вдруг эту гармонию кто-то нарушил.
«…ооль!» – снова донеслось до него спустя некоторое время. Алый вздохнул. Ну что за наказание! Он специально построил иуэлу подальше от поселений, чтобы случайные прохожие не могли добраться до нее, – так нет же… Ученый тяжело поднялся, собираясь покинуть террасу и вернуться во внутренние помещения, когда ветер принес отчетливый крик:
– Беноль, мать твою, ты чего там, уснул?!
Ученый недоуменно замер, слегка ошарашенный подобным обращением, но потом его сердце дало сбой. Неужели… Тут раздался тонкий звон – это ковеоль сообщал, что в иуэлу пытаются проникнуть посторонние, причем с неожиданной стороны, и что сервисио запрашивает разрешение на пресечение данных действий. Беноль поспешно послал ковеолю мысленное распоряжение ничего не предпринимать, вытер дрожащей рукой выступивший пот – и рухнул на прежнее место. Ноги его не держали. Неужели…
Откуда-то снизу, из-под террасы послышался шум, скрежет осыпающихся камешков, удар, а затем над ограждением возникло мокрое и красное лицо одного из тех, кого он вытянул из дальнего мира, сотрясаемого насилием и убийствами. Одного из тех, на чью помощь он так надеялся… Ученый судорожно вдохнул. Между тем иномирянин повисел на ограждении, шумно дыша и распространяя вокруг крепкий запах пота, и рывком перебросил свое тело через перила, украшенные искусной каменной резьбой.
– Фу-ух… Ну ты, профессор, тут закрепился, – отдуваясь, сообщил он ученому, сидя на корточках. – Нигде не подобраться. Только по скальной стенке над морем. Ежели б меня в сорок третьем, когда ингушей выселять придумали, инструктора по горной подготовке кое в чем не поднатаскали – хрен бы я до тебя добрался.
– Ты… вернулся? – прошептал Алый Беноль, изо всех сил стараясь справиться с волнением, благодаря которому его сердце так колотилось о ребра, что казалось – еще чуть-чуть, и оно выскочит из груди.
– Ну да, – кивнул иномирянин, уже успевший отдышаться и выпрямиться во весь рост. – То есть не я, а мы. Остальные трое торчат на той террасе, через которую мы никак не могли пройти. Так что, если ты не против с нами пообщаться, сделай что-нибудь, чтобы они смогли сюда пройти.
– О да, конечно, прошу простить! – засуетился Беноль, вскакивая. – Сейчас…
Иномирянин добродушно махнул рукой:
– Да ничего, нормально всё…
Спустя полчаса все пятеро уже сидели в Саду вокруг столика из цельного кристалла топаза, на котором стояли чашки с крепким симуном и вазочки с миндальным печеньем. И Алый Беноль прилагал огромные усилия, дабы не прервать ритуал, начав расспрашивать гостей о том, что же привело их в иуэлу, да еще всех вместе…
– Великолепный напиток, – наконец произнес один из них, отличавшийся от остальных цветом кожи и разрезом глаз. И еще – рядом с двумя гигантами и крепким брюнетом среднего роста этот четвертый выглядел сущим подростком, но, судя по тому, что троица молчала, исподтишка бросая на него нетерпеливые взгляды, именно он являлся неформальным (а может, уже и формальным) лидером иномирян. – И я благодарю вас за возможность его отведать, – добавил щуплый, опуская чашку на издавший мелодичный звон топаз. – Он напомнил мне чай, которым меня угостили во дворце тэнно…
Алый Беноль, уже слегка успокоившийся, величественно склонил голову. Кто такой был этот тэнно, он не представлял, но, очевидно, кто-то очень важный, и слова щуплого явно стоило рассматривать как комплимент.
– Прошло не так много дней с тех пор, как мы встречались в последний раз, – продолжил щуплый, – но с того момента многое изменилось.
– Буду счастлив, если вы соблаговолите ввести меня в курс этих изменений, – ответил Беноль в полном соответствии с правилами вежливости эпохи Ханрой, оттенки которой он почувствовал в речи иномирянина столь явственно, что автоматически перешел на знакомые ему еще со времен учебы у Царвена, великого физика и лингвиста, обороты.
И похоже, его ответ не только содержанием, но и формой точно попал в ту высокую гармонию, что сейчас выстраивал щуплый иномирянин, поскольку тот в свою очередь благодарно склонил голову.
– Если кратко изложить суть изменения, которое мы считаем важнейшим для всех нас, – мы решили принять ваше предложение, – сообщил он, ломая красивый и сложный, но очень перегруженный деталями рисунок разговора, присущий эпохе Ханрой.
Впрочем, Беноль был на него отнюдь не в обиде. Красота красотой, но ученый уже разрывался от желания получить подтверждение своим предположениям, которые сформировались у него с того момента, как он обнаружил этих четверых у своей иуэлы… ну или они обнаружили его, не суть важно… И то, что эти предположения оказались абсолютно верными, а также то, что они полностью оправдывали его самые сокровенные надежды, привело Алого Беноля в состояние сродни щенячьему восторгу. Хотя это было вполне объяснимо. Еще только сегодня утром он был переполнен черным отчаянием, вызванным как раз тем, что проект, отнявший у него столько сил и времени, окончился полным крахом, – и вот сейчас выясняется, что это не так, что все совсем наоборот!
– Могу я узнать, чем обусловлена такая перемена? – осторожно спросил ученый, когда наконец смог справиться с эмоциями. – Не подумайте, что я не обрадован таким решением или что не испытываю благодарности, но все-таки мне бы хотелось быть уверенным в том, что вы не перемените его, когда вы… когда мы… когда все трудности стоящей перед нами задачи станут для всех нас совершенно очевидными.
– Решение наше твердо. Мы несколько дней обсуждали его, прежде чем пришли к полному согласию. Что же касается оснований, то они для каждого из нас во многом индивидуальны. Общим же является то, что среди всех, кто ныне живет на вашей прекрасной планете, только мы четверо действительно представляем себе, насколько трудная и тяжелая задача перед нами стоит и к каким чудовищным результатам приведут те усилия, которые сейчас предпринимает Симпоиса. Поэтому мы считаем для себя недопустимым не принять никакого участия в подготовке того, в чем являемся единственными специалистами на этой планете.
Беноль снова склонил голову в знак одобрения. Ну да, для этого он и привел их сюда, на Киолу.
– Что ж, великолепно, – воодушевленно произнес Алый Беноль, поднимаясь с места, – тогда я немедленно свяжусь с Симпоисой…
– Прошу простить, но этого делать не следует, – перебил его иномирянин с узкими глазами.
– Что?! – изумленно переспросил Беноль, даже не обратив внимания на то, что его грубо прервали, тем самым указав, что он, один из девяти Цветных, находится в плену глубокой ошибки и его мнением можно пренебречь.
– Дело в том, – спокойно, как будто его поведение никак не нарушило выстраивающуюся между ними гармонию, сказал иномирянин, – что мы ничем не можем помочь проекту Симпоисы. – Он замолчал.
Ученый опустился на ковеоль. Некоторое время в саду царила напряженная тишина, казавшаяся оглушительной, даже несмотря на то что вокруг столика из топаза продолжали щебетать птицы и жужжать насекомые. Затем киолец произнес:
– Но… почему?
– Потому что нас просто не станут слушать, – жестко ответил иномирянин. – То, как поступили с одним из нас, только попытавшимся указать Избранным на их главную, системную ошибку, позволяет мне утверждать это с полной уверенностью.
Алый Беноль гордо вскинул подбородок:
– Если я обращусь к руководству Симпоисы и потребую, чтобы…
– Это лишь вызовет негативные для вас последствия, – мягко прервал его иномирянин. – Поймите, я довольно хорошо изучил ваше общество. Если у человека есть возможность смотреть со стороны, то есть извне  системы господствующих мифов и ценностей, это очень способствует, знаете ли… Потому я утверждаю, что наше открытое вмешательство в любые проекты, а особенно в проекты, осуществляемые Симпоисой и находящиеся под пристальным вниманием множества заинтересованных лиц, не приведет ни к каким положительным изменениям. Скорее оно приведет к отрицательным, самым слабым из которых будет серьезная задержка в продвижении проекта, наиболее же вероятным – полный отказ от него. С весьма неприятными последствиями для вашего общества. Помимо прочего, результатом станет повальный рост числа самоубий… то есть уходов к богам.
Беноль недоверчиво посмотрел на иномирянина, но тот встретил его взгляд спокойно и даже безмятежно – так, как это мог сделать человек, знающий, о чем говорит.
– Не понимаю, – озадаченно сказал ученый спустя некоторое время. – В Симпоису входят Деятельные Разумные, обладающие развитым интеллектом, и если им предоставить достаточно веские доказательства того…
– Того, что все их представления о том, как устроен этот мир и с чем на самом деле цивилизация Киолы столкнется на Оле, являются полной чушью? Они придут в ужас и просто откажутся в это поверить. А чтобы не получать подтверждения столь еретическим мыслям, благополучно похоронят саму идею освобождения Олы, – закончил иномирянин начатую Бенолем интенцию. После чего мягко продолжил: – Поймите, любой, даже самый развитый и обладающий самым продвинутым интеллектом человек все равно живет под управлением мифов. Например, мифа о безграничных возможностях человека. Или мифа о свободе. Или мифа о невероятных, затмевающих все остальное победах и достижениях той цивилизации, к которой он принадлежит. И когда этот миф в какой-то момент из-за столкновения с реальностью рушится – человеку, не сумевшему вырасти до осознания, что большая часть того, что он воспринимал как непреложную правду, является всего лишь мифом, иллюзией, остается либо сойти с ума, либо придумать себе новый миф. Причем чаще всего такой, который объясняет, что несоответствие между реальностью и старым мифом – уникальная случайность, или происки могущественных и тайных врагов, или предательство, и так далее. То есть в этом случае человек не пытается разобраться в реальной ситуации и, скажем так, хоть немного скорректировать то, что он считает абсолютной правдой, в соответствии с новой информацией, а ищет оправдание тому, что эта его правда оказалась… ну вроде как не совсем правдой. Люди – подавляющее большинство – очень не любят отказываться от своих убеждений, даже если получают подтверждение, что они заблуждаются. И не стоит их винить. Только таким образом человек способен удержать свою психику от безумия. Так что это всего лишь психологический механизм, позволяющий человеку выжить в экстремальных для его сознания условиях. Ну, как ящерице помогает способность отбрасывать хвост в момент поимки хищником… – Тут иномирянин запнулся и слегка смущенно начал пояснять: – У нас на Земле есть такое пресмыкающееся, которое…
Но Беноль жестом остановил его:
– Не надо, я понял, на Киоле тоже есть подобные зверьки. И… – Он сделал короткую паузу и осторожно продолжил: – В основном я с вами, пожалуй, согласен. Во всяком случае относительно подавляющего большинства обычных Деятельных Разумных. Но разве могучий интеллект не служит гарантией того, что человек способен осознать ошибочность предыдущей, построенной на мифах картины мира и обратить свой взор на истинную?
– Нет, – качнул головой иномирянин. – Истина – категория Бога и человеком непостижима по определению. Что же касается могучего интеллекта, то у нас на Земле именно люди с развитым интеллектом являются основным контингентом всяческих тоталитарных сект и тайных мистических обществ… Что же касается человека, то единственное, что ему доступно, – это перестраивание своей системы мифов в соответствии с вновь открывшимися фактами, да и то лишь тому, кто осознал, что живет не в реальном мире, а в мире мифов, с частью которых он просто согласился, а часть даже активно пропагандирует, считая, что они служат целям его собственного процветания, процветания его близких, его народа, его страны. Совсем вырваться за пределы мифов и увидеть мир в истинном свете человек, увы, не способен…
После того как иномирянин замолчал, в Саду снова установилась тишина, но уже не столь напряженная, как в первый раз. Алый Беноль долго обдумывал сказанное, а затем покачал головой:
– Я не готов вот так сразу признать то, что вы мне изложили… ну скажем, правдой, если вы настаиваете на том, что истина – категория божественная и человеческим разумом непостижима. Но, основываясь на беглом анализе вашей теории, который я произвел, я готов считать ваши утверждения непротиворечивой версией. Причем версией, еще и объясняющей некоторые несоответствия, ранее меня смущавшие. Однако она не дает ответа на главный, по моему мнению, вопрос. Что же нам с вами следует делать? У вас есть предложения?
– Несомненно, – склонил голову иномирянин. – Именно поэтому я и попытался сразу увести разговор от обсуждения варианта обращения к Симпоисе. Если бы у меня не было никаких предложений, уже одобренных моими… сопланетниками, что дает мне право говорить от имени всех нас, четверых, я бы не посмел столь непреклонно отвергнуть этот вариант. Когда нет очевидного ответа – обсуждению подлежат любые варианты… – Он замолчал, снова возвращаясь к манере эпохи Ханрой, при которой утверждающий как бы предоставляет собеседнику право дозволить ему огласить утверждение. И ученый, отметив это возвращение, мягко спросил:
– И в чем же заключается ваше предложение?
– Мы хотим предложить вам собственный проект освобождения Олы, в котором мы все примем самое деятельное участие.
– Но не считаете же вы возможным, что проект, в котором будут использованы ресурсы всего лишь одного ученого, окажется более успешным, чем тот, в распоряжении которого ресурсы всей Киолы?
– Ключевым звеном успешности проекта по освобождению Киолы является вовсе не объем доступных ресурсов, – вступил в разговор еще один иномирянин, самый высокий из четверых, – а возможность осуществить проект в условиях максимальной секретности. Если о нем узнает хоть один человек из числа непосвященных – наше дело будет обречено на провал.
– Хотя, конечно, и объем ресурсов тоже важен, – добавил щуплый, – но мы считаем, что тех ресурсов, к которым может получить доступ один из Цветных, будет вполне достаточно.
– Не понимаю, – поразмыслив, озабоченно произнес Беноль. – Что в этом проекте потребует строжайшей тайны?
– Всё, – подал голос третий иномирянин, самый широкоплечий, – абсолютно всё. И в первую очередь то, что всех киольцев, которые будут вовлечены в наш проект, мы собираемся учить тому, что приведет в ужас любого, кто об этом узнает. А именно – насилию.
Щуплый кивнул:
– Да, в том числе, конечно, ужаснутся и те, кого мы станем этому учить. Потому нам необходимо будет подобрать и таким образом оборудовать тренировочную базу проекта, чтобы оттуда невозможно или по крайней мере очень трудно было сбежать.
Беноль содрогнулся. Впервые ему стало не по себе. Они… эти люди… существа… собирались творить с другими людьми – взрослыми, обладающими всеми правами Деятельными Разумными – нечто… что может подвигнуть их сбежать! Это было немыслимо, невозможно, безумно!!! Но эти четверо, вместо того чтобы биться в приступе безумия, давясь слюной, хрипя и вращая вытаращенными глазами, молча сидели и смотрели на ученого, а на их лицах читалась твердая и холодная уверенность в том, что они абсолютно правы, что по-иному и быть не может… Алый Беноль поспешно опустил взгляд. Если бы не то небольшое предварительное рассуждение о мифах, у него бы сейчас ушла почва из-под ног… А в следующее мгновение он внезапно понял, что щуплый иномирянин нарочно затронул тему мифов, их восприятия и возможных вариантов действий при их разрушении, чтобы подготовить его, Беноля, всеми признанного величайшего ученого Киолы, обладателя одного из самых могущественных интеллектов планеты, к этой минуте… и к тому, что последует за ней.
– Я… – ученый запнулся, почувствовав, что его голос слегка дрогнул, – я должен обдумать все, что вы предлагаете. А до того – будьте моими гостями.
Четверо иномирян одновременно встали (причем Беноль не заметил и намека на то, что кто-то из них подал остальным какой-либо сигнал) и поклонились хозяину иуэлы. Алый в свою очередь поднялся и тоже поклонился гостям.
– Гостевые апартаменты в том крыле, – сдержанно произнес он и, еще раз поклонившись, вышел из Сада…
– А не кажется ли вам, – спустя некоторое время нарушил молчание, установившееся после ухода хозяина, майор Скорцени, – что он намерен натравить на нас своего многоголового дракона, обездвижить нас и засунуть в какую-нибудь далекую-предалекую дыру?
– Зачем? – удивился Банг.
– Чтобы мы не разрушили до основания привычную ему картину мира и набор ценностей, – тихо пояснил адмирал.
Американец наморщил лоб, почесал затылок, а потом признался:
– Не понял.
– Ну, до встречи с нами жизнь Беноля была вполне себе понятной и довольно простой. Хотя, конечно, более интересной, чем у обычного Деятельного Разумного Киолы. Но в главных постулатах они все же были очень близки. То есть и Беноль, и, скажем, одна из тех, кто регулярно предлагал нашему русскому другу заняться любовью, – японец сделал шутливый поклон в сторону старшего лейтенанта, от чего немца, весьма ревниво относившегося к любому проявлению чьего-либо превосходства, слегка перекосило, – с близких позиций смотрели на то, что такое хорошо, плохо, достойно, непристойно, возможно и недопустимо. А сейчас перед нашим хозяином внезапно в полный рост встала проблема серьезного изменения своих взглядов на все это.
– То есть как если бы то, что раньше считалось преступлением, по решению Конгресса вдруг перестало быть таковым? – уточнил Банг.
– Да, только хуже, – кивнул Иван. – Законы-то – тьфу, их переписать – раз плюнуть! А вот когда все мировоззрение поменялось, ну вроде как у нас в семнадцатом, вот это, брат, я тебе скажу, ломка была. Столько людей к стенке поставить пришлось…
Ямамото кивнул. Да уж, лучшего примера не найти.
– Поня-атно, – протянул мастер-сержант, а затем тревожно насупился. – То есть, как я понимаю, Беноль может и не захотеть менять это свое мировоззрение, а вместо этого свернет нас в узелок и таки засунет в какую-нибудь дыру, постаравшись позабыть о том, что мы вообще были?
– Я не думаю, что до этого дойдет, – мягко возразил адмирал. – В конце концов, мы – единственная надежда этой планеты на возвращение Потери. Беноль это понимает лучше, чем кто бы то ни было на Киоле. Просто… некоторое время ему будет очень тяжело. И наш долг – помочь ему справиться с этой тяжестью. Поэтому я еще раз напоминаю всем, что мы должны воздерживаться от любых проявлений насилия, в том числе и по отношению друг к другу. Даже в словах.
– Да помним, помним, – махнул рукой Джо.
– К тому же у нас все равно не было другого выхода, кроме как обратиться к нему, – вставил немец, не упускавший момента продемонстрировать собственную значимость. – Только с помощью Беноля мы можем рассчитывать хоть чего-то добиться.
– Спасибо, что напомнил, герр Ганс, а то мы… – огрызнулся Банг, но, поймав укоризненный взгляд Ямамото, вскинул руки: – Молчу-молчу…

* * *

В следующий раз земляне встретились с ученым только через четыре дня. Все это время они вели себя максимально корректно. Даже Банг позволял себе только слегка дурашливо раскланиваться с майором, если сталкивался с ним в дверях. Иван, который сошелся с Бангом более других, как-то, когда они с американцем остались наедине, неодобрительно покачал головой:
– И чего ты все время ерничаешь?
– А-а, – отмахнулся Банг, – терпеть не могу его высокомерную рожу. Рисовщик и дешевка, как все итальяшки.
– Итальяшки? – удивился старший лейтенант. – Он же вроде как говорил, что австриец.
Ямамото еще при первой общей встрече предложил каждому рассказать о себе – естественно, только то, чем каждый готов был поделиться.
– Ты его фамилию слышал? – парировал Джо. – Я вон тоже могу всем рассказывать, что я стопроцентный «оса» и вроде как в Нью-Йорке живу, и все такое, но кто мне поверит, с такой-то фамилией? – Он хмыкнул, а затем с подозрением уставился на приятеля: – А ты что, защищать его вздумал?
Русский помотал головой:
– Нет. Я фашисту ни на грош не верю и присматриваю за тем, чтобы он какую пакость не сотворил. Но все равно дисциплину соблюдать надо. А то ни хрена у нас тут не получится.
Банг промолчал, однако тон в разговорах с фрицем заметно сбавил, отчего тот даже пришел в некоторое недоумение и насторожился. Но весь этот внутренний междусобойчик отступил на второй план, когда в Саду, как раз во время их очередного совместного завтрака, появился Беноль.
– Я обдумал ваше предложение, – тихо начал он, усевшись и отхлебнув из чашки, которую принес с собой.
Земляне, прекратившие жевать, едва только фигура ученого нарисовалась во входной арке, подобрались, ожидая продолжения.
– И я согласен с вашим предложением, – все так же тихо закончил Беноль.
Над столом пронесся шумный вздох облегчения. Четверо землян обрадованно переглянулись.
– Однако я должен обставить свое согласие некоторыми дополнительными условиями, – слегка охладил их пыл ученый.
Земляне снова напряглись, но уже по-разному. Если взгляд американца сделался жестким, настороженным, то напряжение японца можно было уловить лишь по тому, что над его переносицей пролегла тревожная складка, лицо же осталось безмятежным и озаренным все той же радостной улыбкой, которой он встретил согласие Беноля на сотрудничество.
– Мы очень внимательно слушаем вас, – вежливо сказал Ямамото.
– Я понимаю – то, что вы собираетесь делать, является для вас единственно возможным способом достижения цели.
Четверо землян, не сговариваясь, кивнули.
– Я также понимаю, что все ваши действия будут выглядеть с точки зрения моральных и нравственных основ нашей цивилизации… чудовищными.
И снова ответом стали четыре кивка, хотя на этот раз они перемежались быстрыми испытующими взглядами, которыми обменялись земляне.
– Но я думаю, никто не станет оспаривать, что среди нас пятерых, причастных к зарождению общей тайны, лишь я один способен хотя бы теоретически оценить, не выходят ли осуществляемые вами изменения за пределы того, что может выдержать наша цивилизация, окончательно не обрушившись.
И опять четыре утвердительных поклона.
– Так вот, я требую у вас права немедленно остановить этот проект, если я посчитаю, что пределы допустимого достигнуты, либо уже преодолены.
На этот раз земляне сначала переглянулись, и лишь затем адмирал поднялся на ноги и, торжественно поклонившись Бенолю, произнес:
– Несомненно, вам – как единственному среди пятерых причастных к зарождению общей тайны представителю Киолы – должно быть дано подобное право. Ибо все, что мы собираемся делать и будем делать, направлено на то, чтобы Киола вернула свою Потерю, а не понесла еще большую…
Алый Беноль тоже встал и торжественно поклонился Ямамото. А Банг тихонько шепнул Ивану:
– Ишь как сказанул-то! Мне так в жизни не завернуть.
– Я понимаю желание ваших сородичей, – продолжил японец, когда возбуждение, вызванное тем, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки, слегка улеглось, – оказать сильное эмоциональное воздействие на захватчиков Олы, однако хотел бы знать, обсуждались ли иные варианты освобождения вашей прародины.
– Да, – сказал Беноль, – обсуждались.
– Очень хорошо! – обрадовался Ямамото. – А не было ли среди них предложения на некоторое время обездвижить всех находящихся на Оле – нам известно, что вы каким-то образом умеете вызывать временный паралич, – затем высадить на планету десант, собрать беспомощных захватчиков, обезоружить их и изолировать в подходящем месте вроде того, где томился наш уважаемый господин Скорцени?
– К сожалению, – вздохнул ученый, – это невозможно. Мы не способны воздействовать на тех, кто находится на поверхности Олы. Слишком велико расстояние. Мы несколько раз отправляли к планете наши наблюдательные аппараты, но ни один из тех, что достиг низкой орбиты, не смог продержаться более десяти дней. Захватчики уничтожают их.
– Но вы хотя бы наблюдаете за Олой?
– Да, у нас есть станции, оснащенные мощными защитными полями, в точках, расположенных на расстоянии в одну десятую длины орбиты от Олы. К сожалению, подвести их ближе не представляется возможным. Энергия для поддержания защитных полей необходимой мощности индуцируется с Киолы, так что станции должны находиться в прямой видимости от нее.
– Можем ли мы получить информацию, которую собрали эти станции наблюдения?..
– Как вы собираетесь защититься от повторного вторжения, после того как Ола будет возвращена вашей цивилизации?..
– Есть ли возможность на время обучения нейтрализовать защитные сферы наших курсантов?..
– Какое минимально необходимое время потребуется вам для реализации…
Чем больше вопросов задавал адмирал, тем очевиднее становилось, каким гигантским организационным и управленческим опытом обладает этот щуплый, невысокий человек. Даже у немца, который все никак не мог смириться с тем, что первую скрипку в их причудливо сложившейся четверке играет азиат, с каждым вопросом все больше вытягивалось лицо. Впрочем, вполне возможно, дело было еще и в том, что до них только сейчас, по мере получения ответов на вопросы, начало доходить, какую задачу они на себя взвалили. Нет, каждый из троих землян уже отметил для себя, что у цивилизации Киолы нет ничего, чтобы обеспечить жизнь и деятельность даже небольшого воинского соединения, то есть ни оружия, ни снаряжения, ни формы, ни полевого пайка – короче, ни одного из тех важных условий и ни одной из тех тысяч мелочей, которые позволяют группе людей со слегка улучшенными физическими кондициями и некоторым представлением о дисциплине превращаться в смертоносную боевую силу. Но вот то, что никто на Киоле и приблизительно не представляет, откуда все это взять, оказалось для троицы неожиданностью. Как и то, каким требованиям все это должно отвечать, исходя из условий боевых действий на Оле, и каким образом можно сформулировать эти требования…
Впрочем, где-то через полчаса Бангу удалось развеять охватившую троих землян оторопь, шепотом заявив, что адмирал-то, надо же, въедливый сукин сын, а именно такому адмиралу только и можно доверить свои задницы, уж он-то, Банг, знает – не один десант за плечами…

Глава 3

Ликоэль вылез из «ковша» и огляделся. Сердце его отчаянно колотилось. Неужели он здесь, на пороге иуэлы самого Алого Беноля? Неужели это не сон?!
…Сообщение от ученого пришло на его личный терминал семь дней назад, когда он работал над набором одежды и драпировок для одной из своих клиенток. Ликоэль как раз заканчивал очередной набросок, когда раздался едва слышный мелодичный звон. Мастер досадливо поморщился. Он только-только поймал то, что называется вдохновением, и теперь торопливо ложащиеся на планшет линии рисунка свивались в причудливую и изящную картинку, которую еще, конечно, предстояло дополнить цветом, фактурой, тактильными ощущениями, но даже сейчас в незаконченном наброске уже чувствовалась пойманная удача. И вот на тебе – приходится отвлекаться! Ликоэль сделал еще несколько штрихов, но мысль о том, что вызов может означать нечто важное и нужное, а то и вовсе быть связанным с его усилиями стать одним из Избранных, проникла в мозг настырным червячком и начала разрушать весь настрой на работу. Так что он плюнул и отложил стилос. Ткнув пальцем в висящей слева от созданного силуэта значок «сохранить», Ликоэль сначала дошел до стационарного «куба», который установил в своей мастерской, чтобы не бегать на террасы и не дожидаться, пока появится вызванный аппарат, сунул внутрь руку, выудил из его недр стакан ледяного сэлли – «куб» был настроен выдавать этот напиток всякий раз, если в приемнике появлялась рука, а номер заказа не был набран, – и, опустившись на пол, активировал терминал.
Сообщение пришло от незнакомого отправителя. Ликоэль слегка нахмурился. Неужели оживившиеся после расставания с Интенель кандидатки, оккупировавшие его личную страницу в Сети предложениями о партнерстве, узнали-таки новый номер его личного терминала? Впрочем, после расставания с Интенель в его жизни многое пошло наперекосяк, и проигрыш в творческом конкурсе был лишь одной, хотя и наиболее затронувшей его неприятностью… Мастер некоторое время недоуменно смотрел на вертящийся в воздухе значок неизвестного вызова, затем вздохнул и активировал сообщение. В конце концов, чего ждать: одно движение – и все разъяснится.
– Мастер Ликоэль?
Перед ним возникло изображение зрелого мужчины с неуловимо знакомыми чертами лица. Похоже, мастер его где-то видел, но где и когда – никак не припоминалось.
– Да, – ответил он, подтверждая не столько собственную идентификацию, сколько то, что он активировал сообщение сознательно, а не случайно и готов внимательно слушать.
– Меня зовут Алый Беноль. Я начинаю личный проект по изучению некоторых особенностей поведения людей, связанный с Потерей, после чего собираюсь предложить его результаты обществу. Я узнал, что вы активно участвовали в творческом конкурсе вашего сообщества на право присоединиться к Избранным и оказались в числе пяти лучших претендентов, хотя и не победили. Поэтому я обращаюсь к вам с предложением: не согласитесь ли вы поучаствовать в моем проекте?
Ликоэль окаменел. Алый Беноль… один из Цветных… Ну еще бы его лицо не показалось ему знакомым! Скорее стоило бы удивиться, почему он сразу его не узнал. Впрочем, это было вполне объяснимо – Алый исповедовал замкнутый образ жизни, так что его лицо уже очень давно не мелькало на стартовых страницах новостных блоков… Тут мастер опомнился и активировал функцию ответа.
– Да, конечно, я с удовольствием приму участие в вашем проекте, уважаемый Алый Беноль. Что для этого требуется?
Изображение ученого кивнуло, создавая иллюзию разговора с реальным человеком, после чего снова заговорило, выдавая информацию, которая должна была прозвучать в том случае, если адресат ответит согласием на сделанное предложение:
– Мой проект связан со специальными исследованиями, которые требуют длительного времени и специально оборудованного исследовательского центра. Поэтому я бы попросил вас оценить, есть ли у вас возможность отодвинуть все ваши обязательства на срок около года и посвятить все это время исключительно моему проекту.
Ликоэль всплеснул руками – целый год!.. Но с другой стороны, ведь речь идет о Потере и о проекте, который разворачивает один из Цветных… Мастер задумался. Его рука машинально сгребла стакан с сэлли, который он поставил на пол, едва лишь понял, кто прислал ему сообщение. Ликоэль сделал большой глоток. Ледяной сэлли обжег гортань и ухнул в желудок, взорвавшись там вспышкой тепла.
Год, год… У него было еще несколько заказов, но два из них касались всего лишь изменения длины ног, один – ягодиц, а один – пениса. Все это чисто техническая работа, с ней справится любой подмастерье – к нему, Ликоэлю, обратились только из тщеславия. К тому же все четыре проекта изменений он уже составил, нужно лишь согласовать их с заказчиками. То есть даже если все четыре изменения произведет любой другой мастер, заказчики и заказчицы все равно будут иметь полное право утверждать, что над ними работал «тот самый Ликоэль». Так что здесь все нормально. Еще парочку заказов надо будет быстро доделать, но и с этим он тоже не видел особых проблем – идеи по их реализации давно вертелись в голове, а сегодняшнее приглашение явно послужит стимулом для их скорейшего оформления. Есть несколько постоянных заказчиц и заказчиков… Что ж, значит, им придется подождать. Или найти себе другого мастера. Остаться без заказов через год Ликоэль не опасался: он создал себе достаточно известное имя, и годичный перерыв не мог заставить киольцев забыть его окончательно. Хотя к некоторым потерям столь долгий срок несомненно приведет. Ну да и пусть их…
– Да, я могу посвятить вашему проекту это время, – решительно произнес мастер.
– Отлично, – отозвалось изображение, переходя к заключительной части сообщения, активируемой только при получении второго положительного ответа. – В таком случае жду вас у себя в иуэле. Вот ее координаты. И еще… очень большая просьба. Не говорите никому, что вы собираетесь участвовать в моем проекте. И вообще не упоминайте о Потере. Поверьте, это очень важно. – Изображение погасло.
Информация о координатах была не слишком необходимой, поскольку сведения о месте пребывания такого прославленного ученого, как Беноль, наверняка можно было обнаружить в Сети. Но Ликоэлю было приятно, что столь выдающийся Деятельный Разумный, один из Цветных, снизошел до вежливого жеста по отношению к нему. А вот просьба о том, чтобы никому не рассказывать о своем намерении отправиться к Бенолю, как и о планах самого ученого, его удивила. Нет, никаких опасений эта просьба у него не вызвала, еще чего, но сама по себе она была необычной. Да, многие Цветные часто вели проекты, о которых предпочитали до поры до времен не распространяться, однако специально скрывать… Это было непонятно.
К Алому Бенолю мастер прибыл только через шесть дней, закончив все свои дела и предупредив друзей, что он собирается отправиться далеко и на целый год. Друзья понимающе переглянулись, а Ликоэлю стало смешно: похоже, они решили, что он вздумал «отстраниться». Впрочем, расставание с Интенель он действительно перенес довольно болезненно, но ведь с того момента прошло уже столько времени. Хотя нового постоянного партнера он пока так и не нашел… Да и не очень искал, если честно…
Терраса, примыкавшая к стоянке для «ковшей» у иуэлы Беноля оказалась тихой и пустой. А вот в холле гостя встретил рослый ассистент ученого, окинувший его каким-то странным взглядом, в котором сквозила неприязнь. Буркнув:
– Еще один jude, – он мотнул головой и более громко произнес: – Следуй за мной, – после чего развернулся и двинулся в глубь иуэлы.
Мастеру показалось, что этот разумный отчего-то недоволен его, Ликоэля, внешностью. Ликоэль радикально изменил ее после расставания с Интенель, но проделал это с обычным тщанием и искусством, принесшим ему столь большую известность, и до сих пор она вызывала только восхищенные вздохи. Смуглая кожа, густые, черные, вьющиеся волосы, крупный, но в то же время изящный нос с легкой горбинкой (именно горбинкой мастер особенно гордился, ибо она привносила в его облик ту самую почти недостижимую «природную незавершенность») – и что тут может вызвать такую странную реакцию?..
Они спустились на три уровня и оказались в огромном зале, где их встретил еще один ассистент Беноля, чья внешность, к удивлению Ликоэля, чем-то неуловимо напоминала его собственную. Ликоэль несколько мгновений придирчиво рассматривал второго ассистента, затем еле заметно фыркнул. Похоже, эту внешность делал какой-то начинающий мастер по внешнему облику – уж очень она была негармонична.
Первый ассистент недовольно пробурчал:
– Вот, Банг, принимай. Еще один кандидат.
– Ну, – весело отозвался второй, – мне достаточно бросить беглый взгляд, чтобы сказать: этот подходит.
– Не очень-то веселись, – сердито сказал провожатый Ликоэля, – они здесь меняют свои рожи, как мы – шляпы. Я видел его личное дело, еще полгода назад он был белым – голубоглазым блондином.
От этого сообщения второй ассистент совсем развеселился:
– Все равно, если человеку пусть и не сразу, но пришло-таки в голову стать евреем, то это характеризует его только с положительной стороны!
– А ты сначала проверь, обрезан ли он, – огрызнулся первый, уже выходя из зала, отчего второй разразился громким хохотом.
– Ладно, мистер, – отсмеявшись, подмигнул он Ликоэлю, – двигай за мной. Нам надо пройти несколько медицинских тестов, хотя, исходя из результатов обследования всех предыдущих, могу сказать, что это чистая формальность. Вы тут все просто неприлично здоровы.
– Хорошо, – кивнул Ликоэль, – идем. Но ты не мог бы мне сказать, кто такие «юдэ» и почему ты называешь меня этим странным словом «мис-тер»?
Ассистент снова расхохотался.
– Уф, ну и насмешил! – сообщил он, когда немного успокоился. – А что касается твоих вопросов, то «jude» – это «еврей», – совершенно непонятно пояснил он, – а «мистер» – это… ну как бы уважительное обращение. Типа «господин» или, как принято у русских, «товарищ». – Он окинул мастера веселым взглядом. – Не понял?
Ликоэль отрицательно мотнул головой, и весельчак еще более непонятно подытожил:
– Да и черт с ним!
В иуэле Алого Беноля мастер провел три дня. Но с самим ученым он встречался только один раз, в день приезда, а все остальное время с ним занимались четыре ассистента, которые довели его буквально до изнеможения. До сих пор Ликоэлю никогда не доводилось проходить таких странных, непонятных и во многом неприятных тестов. Как, например, сегодняшний. Ну скажите, зачем нужен тест, при котором от него сначала потребовали отмахать на беговой дорожке целых десять валэй? Глупость! Ну кому придет в голову бегать на такие расстояния? И этим дело не закончилось, потому что сразу после забега, когда мастер еще не успел отдышаться, ему на спину приладили изящный, но довольно увесистый мешок и вновь поставили на беговую дорожку. Спустя пять валэй его попросили сделать сорок приседаний, двадцать раз отжаться от пола и десять раз подтянуться, затем присесть еще тридцать раз, после чего опуститься на пол и… представьте себе, проползти по нему, пользуясь только силой рук, от одной стенки зала до другой. На этом его мучения тоже не закончились. Потому что после всех этих бессмысленных действий его вновь вернули на дорожку и велели бежать дальше. Еще пять валэй. А потом сообщили, что все бессмысленные действия необходимо повторить. Когда же Ликоэль возмущенно поинтересовался, к чему все эти телодвижения, по его мнению, унижающие достоинство Деятельного Разумного, один из четырех ассистентов Беноля, самый маленький и щуплый среди них, коротко произнес: «Это нужно проекту». И Ликоэль, стиснув зубы, шатаясь побрел к беговой дорожке.
Он проделывал всю эту бессмыслицу уже в четвертый раз, когда Банг негромко произнес:
– Может, хватит? Он и так продержался дольше, чем любой из них.
Адмирал покачал головой:
– Нет, надо продолжать. Просто он сильнее и выносливее остальных. Он должен дойти до предела своих сил – лишь в этом случае мы можем рассчитывать на чистую реакцию.
– Ну не знаю… – пробурчал Банг. – Треть этих цуциков вообще начали возмущаться еще до того, как мы повесили на них ранец. А еще треть пригрозили нам страшными карами после того, как им предложили отжаться – это, видите ли, глупость и оскорбление Деятельного Разумного! А этот пыхтит, но бежит.
Ответил ему стоявший рядом с адмиралом русский:
– Значит, есть шанс, что мы нашли еще одного местного ненормального, из которого можно воспитать настоящего человека, Банг. Но для этого его нельзя жалеть. Человек-то ведь получается только через преодоление, дружище. Сам по себе, как по жизни случается, он не вырастет.
Джо хмыкнул:
– Да, Иван, я гляжу, ты наслушался нашего адмирала. Недаром торчишь у него все вечера. А мне даже пивка выпить не с кем.
Русский усмехнулся:
– Так ведь, старина, учиться ж никогда не поздно. Особенно у умных людей. К тому же адмирал-то ничего нового не сказал, просто… ну… сформулировал, что ли, то, что я раньше и сам знал или чувствовал. И вообще, я тебе так скажу – все, чего я достиг в жизни, как раз из-за того, что я учился. Да и Владимир Ильич завещал – учиться, учиться и еще раз учиться. И я как коммунист просто обязан поступать так, как завещал Ленин.
– Так, если об идеологии – это не ко мне, – тут же вскинул руки Розенблюм. – Это вон с майором глотки дерите. Только чур без мордобоя. У меня еще с прошлого раза, как вас разнимать пришлось, палец не зажил.
– И все ты врешь, – лениво отозвался Скорцени, – тут все заживает почти мгновенно. Беноль позаботился. Впрочем, что еще можно ожидать от еврея, кроме вранья?
– Не понял, – недобро прищурился Банг, – что ты там вякнул о евреях?
Но в этот момент с беговой дорожки раздался тягучий стон.
– Ыый, – шатаясь замычал Ликоэль, который был уже так измучен, что не слышал ничего из того, что говорили рядом с ним. – Ыых… – Он споткнулся, но каким-то чудом удержался на ногах. Однако его повело в сторону с такой силой, что всем стало понятно: это ненадолго.
– Вот теперь уже скоро… – прошептал адмирал.
– Хыык. – Мастер рухнул на беговую дорожку.
Ямамото подобрался и обвел взглядом троих землян.
– Кто… – начал он, но тут русский тряхнул головой и сделал шаг к лежащему киольцу.
– Эй, парень, – тихо позвал он, – вишь, какое дело… Еще б надо.
– Ш-ш-што? – прошелестел Ликоэль.
– Пробежать надо. Еще чутка.
– Н-не мо-у… – выдохнул мастер.
– Надо. Для проекта надо.
Ликоэль не ответил, но спустя несколько мгновений зашевелился и, едва не завалившись на бок из-за перекосившегося при падении ранца, начал неуклюже, на дрожащих руках и ногах, подниматься.
– От так, – приговаривал русский, помогая ему, – от и ладно. Занудаку пойдем.
Ликоэль не отвечал – просто сил не было. Наконец они поднялись. Мастер постоял на подгибающихся ногах, а затем качнулся вперед и сделал шаг, другой…
– От так! – Иван расплылся в улыбке. – Здорово! Занудаку и батьку бить легче. Давай, родной, давай… Ты ж наш, комсомолец, ну, в душе, а не шелупонь какая буржуазная. Я ж вижу…

* * *

В себя Ликоэль пришел уже в той комнате, которую занимал в иуэле Беноля. Было темно. Он некоторое время лежал, ни о чем не думая и ничего не вспоминая, молча глядел в потолок и не понимал, почему ему так здорово от того, что он просто лежит и не двигается. «Интересно – мышцы не болят, кости не ломит», – подумал мастер, осторожно сев на ложе, и вдруг удивился тому, что отсутствие боли вызывает у него удивление. А затем вспомнил. Всё…
К завтраку Ликоэль вышел, кипя возмущением. Нет, Беноль, конечно, – великий ум Киолы, и его доля Общественной благодарности не идет ни в какое сравнение с тем, на что может рассчитывать сам Ликоэль, но так поступать с полноправным Деятельным Разумным – недопустимо!
Однако выразить свое возмущение хотя бы ассистентам ученого не удалось, потому что в это утро завтрак состоялся не там, где обычно, а на два уровня ниже, в большом зале, расположенном, похоже, у самого ядра сервисио иуэлы. Причем столы были накрыты не на пару-тройку трапезничающих (время от времени за завтраком к Ликоэлю присоединялся кто-нибудь из ассистентов), а на двадцать с лишним человек. И к моменту прибытия Ликоэля половина мест за столами уже были заняты. Так что высказывать свой протест в присутствии посторонних Ликоэль не рискнул – это было бы невежливо. Тем более что на личное присутствие Беноля он не рассчитывал, а ругаться с теми четырьмя его ассистентами, с которыми он за это время познакомился, в окружении остальных (в том, что все сидящие за столами тоже были ассистентами ученого, мастер не сомневался – ну кем еще могли быть присутствующие здесь люди?) было как-то неэтично. Да и четверо знакомцев к завтраку еще не вышли…
– Эй, ты тоже жертва этого проходимца?
Ликоэль, только присевший за стол, скосил глаза влево, откуда донесся голос. Рядом с ним с крайне недовольным видом стоял высокий, стройный парень с длинными вьющимися волосами. Ликоэль окинул его настороженным взглядом. Он никогда с ним не встречался, совершенно точно, почему же этот незнакомец обратился именно к нему?
– Прости, – осторожно сказал мастер, – я не понимаю, о чем ты.
– О нашем хозяине, Алом Беноле, конечно! – воскликнул длинноволосый, усаживаясь рядом с Ликоэлем и придвигая к себе тарелки с едой. – Он просто спятил! Так издеваться над людьми! И еще прикрывается какими-то экспериментами. Нет и не может быть никаких экспериментов, так нагло и беспардонно нарушающих права и попирающих достоинство Деятельного Разумного!
Удивительное дело – только несколько минут назад Ликоэль и сам кипел возмущением и был переполнен желанием многое высказать по сходному поводу, но едва этот парень громко озвучил свое негодование, как порыв присоединиться к нему у мастера исчез. Наоборот, сейчас ему казалось, что этот шумный длинноволосый со своим высокомерным возмущением выглядит странно и оглашенные им мысли как-то глуповаты. Нет, это отнюдь не означало, что все проделанное с ним, Ликоэлем, ассистентами Беноля начало ему вдруг нравиться. Но градус его гнева под действием визгливой речи длинноволосого заметно упал. Более того, ему пришло в голову, что произошедшему с ним есть какое-то логическое объяснение.
А длинноволосый обличитель все не унимался:
– Это ж надо было додуматься – заставлять Деятельного Разумного, ничем не отличающегося от него самого ни по правам, ни по статусу, подвергаться столь гнусным издевательствам! Да что он вообще себе позволяет?!
Визгливый голос отнюдь не добавлял мастеру аппетита, и спустя некоторое время он раздраженно отодвинул от себя тарелку и начал разворачиваться к длинноволосому. Но сказать ничего не успел. Потому что то, что он собирался сказать, уже прозвучало с другой стороны:
– Послушай, уважаемый, прошу простить, что не знаю твоего имени, но ты не мог бы высказывать свое возмущение немного потише?
Ликоэль скосил глаза. Голос, прервавший визгливого, раздался из-за соседнего стола, все места за которым были заняты. Мастер исподтишка рассмотрел говорившего. Это был высокий, широкоплечий молодой мужчина с несколько угрюмым выражением лица. Впрочем, его угрюмость вполне можно было объяснить – вероятно, один из «отстранившихся», судя по отсутствию личного терминала. Хотя… Ликоэль озадаченно взглянул на свое предплечье – вот незадача, у него самого тоже не было личного терминала, его сняли при первом же эксперименте, а потом было как-то не до того, чтобы вспоминать о таких пустяках. После «тестов» он едва добирался до своей комнаты, а по утрам, едва мастер продирал глаза, на пороге комнаты появлялся один из ассистентов, задавал сакраментальный вопрос насчет того, согласен ли он и далее принимать участие в проекте, и все начиналось по новой…
– А ты не затыкай мне рот, Бенолев прихвостень! – взвился длинноволосый. – Вы посмели посягнуть на самое святое – на свободу и права Деятельного Разумного, и я непременно призову вас к ответу! Вам вместе с вашим ополоумевшим предводителем придется держать ответ перед Симпоисой! Нет – перед всей Киолой! Собрались здесь, недоноски, получающие удовольствие от чужих страданий…
– По-моему, – прервав этот бурный поток, произнес широкоплечий, – у каждого из тех, кто принял приглашение Беноля, каждое утро спрашивали, желает ли он продолжить эксперименты. Или вас, уважаемый, к чему-то принуждали силой?
Визгливый слегка растерялся, но лишь на мгновение, и тут же снова заверещал:
– Это не ваше дело! В том состоянии, в котором я находился после ваших бесчеловечных экспериментов…

* * *

– Такого бы мне в отделение, – мстительно ухмыльнулся Банг, наблюдавший за балаганом в столовом зале на большом, в рост человека, экране. Но быстро переменил мнение: – Хотя я вообще не понимаю, на хрена мы додержали этого мозгляка до самого конца программы? Ведь остальных визгунов вышвырнули, как только они начали верещать. Прям как наши писаки из… – тут Джо смачно сплюнул себе под ноги, – «Дейли ньюс», «Нью-Йорк таймс» или «Нью-Йорк пост». Тоже ни хрена не делают, только виски в барах накачиваются да корчат из себя важных шишек. А как такого за шкирку возьмешь да приподнимешь, чтоб хотя бы заблеванную стойку протереть, – так тут же все дерьмом изойдут. Мол, покушение на свободу прессы!
– А мне в роте такого и даром не надо, – отозвался Иван, – хотя старшина Провоторов таких быстренько на место ставил…
– Он здесь не из-за себя самого, – тихо сказал сидевший у того же экрана адмирал Ямамото.
– А из-за кого же? – удивился Банг.
– Из-за остальных, – пояснил Ямамото. – Мы с майором Скорцени отобрали сорок два человека, просмотрев личные страницы почти восьми тысяч кандидатов, которые разработанная мной программа до этого отобрала из шестисот сорока тысяч, найденных поисковой программой по заданным нами параметрам. – Адмирал вздохнул. – И как видите, из этих кандидатов, прошедших тройной отбор, почти половина отсеялась еще на этапе тестов…
– Ну, если быть честными, то отсеялась не половина, а практически все, – подал голос майор. – Просто никого более подходящего мы на этой планете найти не смогли.
Русский с Бангом, проигнорировав немца, молча смотрели на адмирала, ожидая продолжения.
– Так вот, отбор закончен. Но для того чтобы мы могли хотя бы попытаться сделать из этих людей бойцов, нам надо, чтобы они сами захотели ими стать… ну или как минимум были уверены, что именно они, сами, без принуждения, решили продолжать свое участие в экспериментах. – Адмирал замолчал.
Банг некоторое время напряженно размышлял над его словами, потом недоуменно покосился на экран, на котором разворачивалась роскошная многофигурная дрязга.
– А этот-то тут при чем? Ну затеял склоку, и что?
– Те, кого мы отобрали, конечно, пока еще слишком слабы и отучены от любого насилия, но одним из основных параметров, по которому мы отбирали людей Киолы для своих тестов, был индивидуализм, – пояснил адмирал. – Ибо индивидуализм – один из отличительных признаков лидера.
Банг еще некоторое время подумал и честно признался:
– Все равно не понял.
– Ну сам прикинь, Банг, – вмешался старший лейтенант Воробьев, до которого уже дошло, что имел в виду адмирал, – ежели бы вот ты ввязался в какое дело, а потом понял, что у тебя к нему душа не лежит, и тебе от этого хреново, и напряги всякие – устал там, мышцы болят, короче, так и тянет всех послать далеко и по матушке… А тут у тебя под боком вылезает этакое говно и начинает тебе в уши свое дерьмо выблевывать, ну навроде тех твоих писак. Причем по смыслу-то говорит именно то, о чем ты сам только что думал. Что, мол, и устало оно, и напряги у него, и мышцы болят, и вообще все вокруг ему за это должны, а те, кто не согласен, – уроды и быдло. Вот если бы так – ты бы что сделал?
Джо озадаченно наморщил лоб, а затем его лицо озарила вспышка понимания.
– Ага, так вы их на слабо хотите взять? То есть подсунули им дерьмо, глядя на которое так и хочется… кхм, ладно – отвернуться, раз уж они тут все такие послушные мальчики из церковно-приходской школы. Ну и чтоб им себя с этим дерьмом не равнять – им теперь придется к нам в оборот идти?
Адмирал улыбнулся:
– Где-то так…
– Ло-овко! – восхитился Банг и уважительно кивнул: – Я, пожалуй, присоединюсь к моему приятелю Ивану и тоже буду вечерами заходить к вам, адмирал, поболтать. А то так, глядишь, вы и меня, как-нибудь разведете…
И в этот момент в комнату, где сидели у экрана четверо землян, влетел обеспокоенный Алый Беноль.
– Мне кажется, что мы с вами совершили страшную ошибку, – нервно начал он, – когда решили утром собрать всех, кто участвовал в наших экспериментах, в одном зале. Вы бы видели, что сейчас там творится… – Он заметил, что демонстрирует экран, и всплеснул руками. – А, да вы всё видите! О боги, мы должны немедленно идти туда и прекратить эту безобразную склоку! Я опасаюсь, что там может даже совершиться насили… – Тут ученый осекся, потому что на экране визгливый схватил стоявшие перед ним чашку и тарелку и со всего размаха жахнул их об пол.
В столовом зале установилась ошеломленная тишина.
Беноль несколько мгновений скорбно пялился на экран, потом тяжело вздохнул.
– Ну вот, я же говорил… – горько пробормотал он, опускаясь на ближайшее сиденье и печально склоняя голову.
Адмирал же, все это время взиравший на экран спокойно, легко поднялся на ноги.
– Да, нам пора вмешаться. Господа, вы не составите мне компанию?
И все поднялись, грохоча отодвигаемыми креслами. Ученый же уставился на них недоуменным взглядом, а затем взволнованно заговорил. По его мнению, то, чего изо всех сил должен избегать любой Деятельный Разумный, а именно – насилие, уже произошло, и пусть от него никто не пострадал, все равно надежды рухнули и никаких шансов на успешное завершение проекта более не существует… Примерно в таком духе он и высказался.
Адмирал с трудом сдержал улыбку. Действительно, то еще насилие – тарелку об пол жахнул…
– Мне кажется, в вас говорит стереотип, вы просто забыли самую суть предложенного нами и уже одобренного проекта, – мягко ответил он ученому. – Мы ведь собирались учить выбранных нами киольцев именно насилию, причем в самом крайнем его проявлении, то есть умению лишать жизни Деятельных Разумных… вопреки их собственному желанию. Так что не принимайте близко к сердцу этот пустяк. А вот использовать запись, гм, проступка этого кандидата, чтобы уверить ваших друзей из Симпоисы, что он не слишком адекватен и его слова не заслуживают доверия, было бы очень неплохо. Мы переходим на основной этап проекта, так что не хотелось бы привлекать излишнее внимание…
Беноль ошеломленно воззрился на адмирала, обдумывая услышанное, и склонил голову:
– Да… понятно… пожалуй, я так и поступлю.
– Буду вам за это очень благодарен, – просиял Ямамото. – А мы, с вашего разрешения, отправимся к кандидатам и предложим им продолжить участие в экспериментах.
Беноль величественно откланялся и покинул комнату…
– Для столь великого ума он как-то странно наивен, – задумчиво произнес немец, когда земляне уже шагали по извилистому коридору в сторону столового зала.
– Можно сказать и так, – покивал адмирал. – Но эта так называемая наивность вполне объяснима – она лишь следствие его склонности работать в одиночку. У него не было возможности, как, впрочем, и особого желания, изучить людей. Однако я бы остерегся недооценивать его могучий ум… да и среди других ученых и правителей Киолы вполне могут оказаться люди, гораздо лучше разбирающиеся в таких вопросах. – Адмирал покачал головой и окинул взглядом троих соратников. – На самом деле мы с вами сегодня вступаем на хрупкий лед, лишь пройдя по которому сможем достичь успеха. Ибо то, за что мы возьмемся завтра, Киола примет с той же враждебностью, какая ждет нас на Оле. Помните об этом, друзья мои…

Глава 4

Когда из колючего кустарника, покрывающего подножие высокой скалы, послышался легкий шорох, Ликоэль насторожился. Подход с той стороны считался безопасным, поскольку продраться через жесткие ветви, покрытые острыми, костяной твердости, шипами длиной с фалангу пальца, было совершенно невозможно. Ну, так считалось. Однако, как любил говорить командир, все в этой жизни когда-нибудь случается в первый раз. Поэтому, услышав шорох, Ликоэль замер и, не меняя положения корпуса, осторожно сжал пальцами лежащий как раз под рукой острый и в меру тяжелый осколок песчаника, стараясь при этом, чтобы со стороны его движение было незаметным. Не хватало еще, чтобы бойцы «Рейха» (если это, конечно, они) засекли, что часовой насторожился…
Некоторое время все было тихо, и Ликоэль уже подумал, что тот шорох ему почудился, как вдруг шорох повторился уже заметно ближе. У Ликоэля мгновенно взмокла спина. Значит, не почудилось. Ну что ж, милости просим, как говорит командир, – встретим как полагается…
Нападавший выметнулся из-за массивного бока излучателя поля подавления личной защиты, как дьявольская тень. Он был затянут в грязно-серо-бежевый комбинезон из пленеля, что сразу объяснило, как ему удалось продраться сквозь колючий кустарник. Пленель был достаточно прочен, чтобы противостоять острым шипам растения, – из этого материала шили палатки и тенты. Впрочем, возможно, тем же объяснялся и шорох, позволивший Ликоэлю заметить приближение налетчика. Пленель – ткань довольно грубая и толстая, так что уровень чувствительности, а соответственно, контроля обстановки и координации движений у одетого в подобный комбинезон заметно понижается. Людям, собирающимся подкрадываться к бдительно несущему службу часовому, лучше делать это голыми – больше шансов на то, что удастся проскользнуть, не потревожив чуткий слух настороженного стража.
Нападавший прыгнул, попытавшись поймать голову часового в замок и резким движением сломать позвонки, но Ликоэль был готов. В тот момент, когда налетчик оторвался от земли, мастер оттолкнулся ногой и, сместившись в сторону, с резким выдохом нанес ему острым осколком камня удар в шею, разорвав трахею, после чего крутанулся на месте, подсекая рухнувшего противника плетеобразным ударом ноги, и заорал:
– Атака! К бою!
Семь фигур, только что беспробудно спавших под тремя легкими тентами, молниеносно взвились в воздух и спустя мгновение уже выкатились из-под навесов, сжимая кто камень, кто острый осколок ракушки, а у двоих в руках тускло отсвечивали серо-стальные лезвия комбикерамических ножей. Со стороны тропы слышался громкий и нарастающий топот. Ликоэль хищно ощерился. Всё, парни, всё, поезд ушел. Внезапное нападение после снятия часового не удалось, а теперь вас еще и на одного меньше. Вот он, этот один, валяется на камнях, хрипло шипя разорванной трахеей и зажимая горло обеими руками. Так что шансов выиграть у вас – нет…
Похоже, это стало ясно и нападающим, потому что, едва они, шумно дыша, вылетели на площадку скалы, на которой располагалась база отделения «Советский Союз», тотчас резко затормозили всей толпой. Однако поднять руки в жесте отказа от нападения ни один не решился. За что и поплатились. Тарк, один из Вооруженных, выбросил руку вперед – серо-стальная полоска мелькнула в воздухе, и первый из рейховцев с хрипом опрокинулся на спину, вскинув пятерню к черно-зеленой рукояти ножа, торчащей из его горла. И почти сразу рядом с ним, взвыв от боли, рухнул на землю второй – сквозь пальцы руки, прижатой к голове, обильно сочилась кровь из виска, разбитого камнем, который бросил Ликоэль. Минус три. Ну и что вы теперь будете делать?..
– Стоп! – рявкнули сверху, и на площадку, разделяющую два готовых сойтись врукопашную отряда, спрыгнули две гибкие фигуры в мешковатых, смазывающих очертания боевых комбинезонах с пятнами маскировки. Два человека неспешно вышли на середину.
– Ну что, Отто, – насмешливо произнес один, – опять «Рейх» облажался? А не хрен было лезть на «Советский Союз».
– Доннерветтер, – пробурчал второй и бросил злой взгляд на незадачливого налетчика в пленеле, сипло хрипящего и всего забрызганного кровью, которая фонтанчиками выплескивалась из разорванного горла вопреки всем его усилиям закрыть рану руками. – Вот оставить бы тебя в этом состоянии на полчасика – дошло бы наконец, чем может кончиться любая неосторожность.
Несмотря на полуобморочное состояние, налетчик попытался мимикой объяснить, что и так уже дошло, до самых печенок, но получилось это у него плохо. Ну да с такой-то раной…
– Так, этих троих – в регенераторы быстро, а потом совместное построение, – коротко приказал первый в камуфляже.
Две группы бойцов, настороженно ощупывавших друг друга взглядами, в ту же секунду расслабились и ринулись к трем валявшимся телам. После чего, подхватив на руки, рысью поволокли их к массивным цилиндрам регенераторов.
– Нож пока не трогай, – сипло бросил один из товарищей раненного в горло налетчика, волокший его за левую руку.
– Знаю, – огрызнулся хозяин ножа, тащивший жертву за правую руку, – не дурак. В регенераторе выдерну, а то кровищи будет…
Всех троих упаковали в регенераторы секунд за двадцать – процедура была привычная, не раз уже проделанная, к тому же знакомая любому из присутствующих на собственной шкуре не только снаружи, но и изнутри. Так что все прошло вполне себе четко.
– Становись! – негромко и в унисон прозвучали два голоса.
Спустя пару мгновений друг напротив друга выстроились две кроткие шеренги, в одной из которых замерли восемь бойцов, а в другой всего четверо. Два человека в боевых комбинезонах вышли на середину и, развернувшись каждый к одной из шеренг, окинули их придирчивым взглядом.
– Итак, подведем итог, – жестким и немного презрительным тоном начал один. – Нападение отделения «Рейх» на базу отделения «Советский Союз» закончилось полным провалом. Потери нападавших – три человека. Эвакуация раненых невозможна. Отход при условии беспрепятственного развития ситуации также сильно затруднен и будет связан с новыми серьезными потерями. В случае же отказа от отхода полное уничтожение отделения «Рейх» практически неизбежно. – Говоривший сделал паузу и, смерив тяжелым взглядом куцый строй из четырех бойцов, закончил: – Короче – провал, полный и абсолютный!
Строй угрюмо молчал. Человек в комбинезоне качнулся с пятки на носок, вздохнул и коротко бросил:
– Кто хочет разобрать ошибки?
Подавленная четверка еще несколько мгновений молча буравила стоящего перед ней человека напряженными взглядами, затем правофланговый медленно поднял руку.
– Слушаю.
– Несогласованность действий.
Человек в боевом комбинезоне медленно кивнул и приказал:
– Поясни.
– Атака основных сил слишком отстала по времени от момента нападения на часового. Это означало, что даже в случае удачного снятия часового боец, осуществивший это, остается один против личного состава отделения «Советский Союз» на довольно длительный период – не менее пяти-шести секунд. Если бы в процессе снятия часового было допущено нарушение мер звуковой маскировки, что при столь близком расположении места несения службы часовым от места отдыха личного состава отделения «Советский Союз» весьма вероятно, это могло не только привести к срыву внезапности нападения, но и к уничтожению бойца еще до подхода основных сил. То есть к размену один на один.
– Так, что еще?
Руку поднял второй налетчик из четверки.
– Неправильный выбор приоритетов.
– Поясни.
– Поскольку основной задачей было уничтожение живой силы противника, вполне обоснованным считаю подход, заключающийся не в превентивном уничтожении часового, а во внезапной атаке расположения личного состава. До поднятия тревоги нападающий мог бы уничтожить двух, а то и трех противников. И при подходе главных сил атакующих соотношение сил оказалось бы… – Боец запнулся, наткнувшись на насмешливый взгляд человека, одетого в боевой комбинезон.
– Отличный план, – саркастически усмехнулся тот, – вот только он сработал бы лишь в том случае, если бы все часовые, как и сегодняшний, вместо того чтобы четко и по уставу исполнять свои обязанности, всегда и везде сами изображали бы из себя налетчиков в засаде.
Ликоэль похолодел. Вот боги бездны! Он ведь действительно увлекся и, вместо того чтобы, как требуется по уставу, при обнаружении признаков приближения к посту нарушителей немедленно подать сигнал тревоги, затеял личный поединок с налетчиком. Боец почувствовал, как его щеки и уши наливаются алым цветом и становятся такими горячими, что впору использовать их для разжигания костра…
– А если часовой, – продолжал между тем наставник налетчиков, – как положено, подаст сигнал тревоги, лишь только заметит для этого предпосылки, твой план немедленно обернется против нападающих. Не так ли?
– Так точно, герр офицер!
– Ну что, все понятно? – раздался над ухом Ликоэля голос второго из двоих в камуфляже.
Ликоэль замер, не смея поднять взгляд, и лишь спустя пару секунд едва слышно прошептал:
– Так точно, товарищ командир.
– Ну и что ты с ним будешь делать, Иван? – небрежно поинтересовался подошедший вплотную майор Скорцени.
– А что тут можно сделать? – пожал плечами русский. – Своего убитого в бою он, конечно, заработал, но вот что касается службы… А один минус один дает ноль.
– Да, но у него-то два! – возразил Скорцени.
– Ну где же два? Один с разорванной трахеей – да, согласен, считай труп, а вот тот, которому он камнем проломил висок, – не факт.
– Да факт, факт, – добродушно махнул рукой майор.
– Ну не скажи, – не согласился старший лейтенант, – в реальном бою, даже при нашей медицине, такие ранения…
– В реальном бою вряд ли кто-то будет драться камнем, – усмехнулся немец, – да и добьют такого быстро и легко. Уж можешь мне поверить. Сам же знаешь, как ребят натаскиваем – ни одного свидетеля за собой не оставлять. Так что двое. Впрочем, ты командир – тебе решать.
Воробьев окинул замершего перед ним Ликоэля взглядом, в котором все еще читалось некоторое сомнение, а затем крякнул и потянул с ремня тускло-серые ножны.
– Отделение, равняйсь, смирно! Боец Ликоэль, два шага вперед!
Ликоэль качнулся вперед и, четко печатая шаг босыми ступнями по утоптанной площадке, вышел из строя, явственно чувствуя, как отчаянно колотится сердце и сосет под ложечкой от волнения.
– За проявленные при выполнении учебной задачи мужество и умение, – торжественно начал командир отделения «Советский Союз», – а также за показанные в ходе боевой учебы высокие результаты боец Ликоэль награждается боевым оружием. – С этими словами старший лейтенант протянул Ликоэлю ножны с боевым ножом. Ликоэль четко выбросил руки вперед, сжал одной рукой ножны, второй ухватил за рукоятку и, выдвинув тусклое комбикерамическое лезвие, прижал его к своим губам.
Две шеренги надсадно проорали:
– Слава! Слава! Слава!
Причем к десяти молодым и двум уже тренированным глоткам присоединились и крики, донесшиеся через динамики из недр регенераторов, после чего русский отдал приказ:
– Встать в строй!
Ликоэль четко развернулся через левое плечо, сделал два шага вперед и совершил такой же четкий поворот, все еще продолжая сжимать боевой нож в потных руках.
– Вольно, разойдись…
Ликоэля тут же обступили все одиннадцать курсантов, возбужденно поздравляя, хлопая по плечу, толкая в бок, а он стоял гордый, взволнованный, вертя в руки ножны и все никак не решаясь повесить их на пояс.
– Ну что, поздравляю, Вооруженный, – покровительственно похлопал его по спине Алкор, тот самый широкоплечий, который во время их последнего завтрака в иуэле Беноля попытался остановить словесный поток визгливого. Он получил боевое оружие первым из бойцов всех трех отделений, поэтому считался кем-то вроде старейшины Вооруженных. Впрочем, таковых среди двадцати двух киольцев пока было всего пятеро. Вернее, теперь уже шестеро.
А Ликоэль бросил быстрый взгляд в сторону командиров, остановившихся неподалеку. Он пока так и не решил, стоит ли ему с кем-нибудь поделиться своей страшной тайной…

* * *

На этот остров, расположенный всего в двух тысячах километров от Южного полюса планеты, они прилетели восемь месяцев назад.
После того как визгливый выбежал из зала, где они завтракали, и мастеру удалось-таки немного перекусить в относительном спокойствии, вошли четверо ассистентов ученого. Ликоэль как раз допил последний глоток крепкого симуна, когда они появились во входном проеме. И все находившиеся в зале немедленно повернулись в их сторону. Мастер проследил несколько напряженных, слегка осуждающих взглядов, и до него внезапно дошло, что люди за столами отнюдь не являются ассистентами Алого Беноля, как он думал ранее. Ну незачем ассистентам так смотреть. Ассистентами, похоже, были лишь те четверо, которые только что вошли. Остальные же, судя по их реакции, – точно такие же, как и сам Ликоэль, участники эксперимента. То есть испытуемые… или подопытные, и похоже, все они подверглись тем же унижающим человеческое достоинство процедурам, что и он. Следовательно, ничто не мешало ему, Ликоэлю, встать и публично высказать этим четверым все, что он собирался. Однако после только что разыгранной безобразной сцены мастера не тянуло публично выражать свое мнение, да еще во многом совпадающее с теми сварливыми взвизгами, которыми всех оглушил длинноволосый. Поэтому Ликоэль слегка наклонил голову и упер взгляд в поверхность стола. Пусть лучше выскажется кто-нибудь еще, а он дождется подходящего момента и просто откажется принимать дальнейшее участие в экспериментах, после чего навсегда покинет иуэлу.
Между тем четверо ассистентов Алого Беноля неторопливо прошли к небольшому столику у дальней стены, на котором стоял только термокувшин с ледяным сэлли. Расположившись за столиком, они обменялись несколькими негромкими словами, затем самый низкорослый из них, с несколько странной внешностью, характеризующейся довольно интересным, оригинально узким разрезом глаз, шевельнул рукой, похоже, устанавливая поле усиления звуков вокруг своей головы, и мягко, но так, что его слова были прекрасно слышны в любом уголке зала, произнес:
– Друзья…
С этого все и началось.
Ликоэль и сам не понял, как спустя полтора часа он оказался на борту «капли» в компании троих из четверых ассистентов ученого и двадцати двух киольцев, едва нашедших себе место в забитом грузами чреве транспортника. Ведь он же был совершенно уверен, что на любое предложение о дальнейшем участии в этих проклятых богами бездны экспериментах Алого Беноля непременно ответит самым решительным отказом. Так ведь нет – странный узкоглазый ассистент умело развесил по залу словесные кружева, и получилось, что отказ вроде как ставит его, Ликоэля, на одну доску с тем визгливым. В итоге, когда к нему подошел один из ассистентов – высокий, широкоплечий парень с русыми волосами и яркими голубыми глазами, – и задал вопрос: желает ли он «так же, как это сделал сегодня утром один из приглашенных», покинуть иуэлу Алого Беноля и отправиться домой, или «снова готов и имеет мужество помочь Киоле вернуть Потерю», Ликоэлю не хватило духу ответить отказом. Впрочем, точно так же поступили и все остальные, кто присутствовал на завтраке. Потом был короткий отдых в комнате, во время которого Ликоэль в недоумении спрашивал себя, как он мог совершить такую глупость и согласиться на продолжение всех этих мучений, особенно после того, как принял твердое решение их прекратить. А затем один из ассистентов заглянул в комнату и сказал, что его ждут. Вот так он и оказался в «капле».
Похоже, остальные тоже пребывали в оторопи, потому что никто из набившихся в грузовой отсек киольцев не произнес ни слова, пока створки погрузочного люка «капли» не раскрылись и внутренности грузового трюма не озарились лучами заходящего светила. Поскольку, когда они улетали с площадки иуэлы, было утро, а сам полет продолжался не более двух часов, всем стало ясно, что они где-то очень далеко от обиталища Алого Беноля. Впрочем, крейсерская скорость «капли» позволяла ей за двенадцать часов обогнуть планету по экватору, так что предположений по поводу того, куда они все-таки забрались, можно было сделать великое множество.
– Где мы? – послышался чей-то удивленный голос.
– Далеко! – весело откликнулся один из ассистентов Беноля. – Давайте, парни, выпрыгивайте. Нам еще сегодня предстоит разгрузить эту птичку и обустроиться, а то придется спать на голых камнях.
– Что?! – Стоявший рядом с Ликоэлем высокий парень с крупными руками и тонкими, длинными, нервными пальцами настоящего скульптора изумленно повернулся к говорившему. – Спать здесь, на голых камнях? Да что за чушь! Послушайте, я согласился продолжить участие в этих странных и совершенно непонятных мне экспериментах Алого Беноля, хотя в последнее время у меня появилось ощущение, что его слава великого ученого изрядно преувеличена и, более того, он страдает неким умственным расстройством… но всему же есть предел! Я не собираюсь ни минуты оставаться здесь и требую немедленно…
– Рот закрой! – рявкнул ассистент и боднул его таким взглядом, что парень с пальцами скульптора невольно отшатнулся. А ассистент обвел толпящихся у раскрытой створки люка людей тем же угрюмо-злобным взглядом и коротко приказал: – А ну все наружу!
И все послушно спрыгнули с высокого обреза грузового люка «капли». Потому что от этого страшного человека на всех повеяло чем-то… чем-то… чем-то запредельным… Тем, чего уже очень давно не встречалось на Киоле… Какой-то древней жутью…
– Построиться! Да, доннерветтер, встаньте ровно! Я кому сказал! Стоять! А вот ты полшага вперед! И ты тоже! Вот так. Замерли! Пятки вместе, носки врозь, руки опущены вдоль тела, подбородок приподнят. Все стоят и слушают меня. Ясно?! Ну что за уроды! Если я задаю вопрос – надо отвечать «Так точно!» или «Никак нет!». Ясно?!!
– Та… аак…ак… то… оо… ооч… очно… – вразнобой проблеяли стоявшие перед ним люди.
– Тьфу, дьявол, ну и бараны!.. Значит, так, голуби. Рассказываю один раз. Вон там, – он мотнул головой в сторону заходящего светила, – находится ваша прародина Ола. На ней окопались грязные ублюдки, убившие чертову тучу народу. И наша с вами задача – вышвырнуть их оттуда. А для этого вам сперва следует стать солдатами. То есть научиться убивать. Понятно?
Двадцать два участника проекта встретили его горячую речь ошеломленным молчанием. Что… нет, ЧТО сказал этот человек? Да и вообще, человек ли он, если его губы смеют произносить столь чудовищные слова? Убивать – это… это ж…
– Тьфу, бараны! – разъяренно взревел ассистент Беноля. – Нет, Иван, давай лучше ты. Видеть не могу эти воловьи глазищи. Вылупились на меня и стоят! Так и тянет кому-нибудь рыло набок свернуть!
От открытого люка, расположенного за спинами стоявших неровной двойной шеренгой киольцев, послышался легкий хлопок подошв о землю, а затем перед замершей толпой испуганных людей (ну нельзя было назвать это  строем) появился еще один ассистент ученого. Он был чуть ниже ростом, чем тот, кто произнес чудовищные слова, но заметно шире в плечах.
– По-моему, ты торопишься, Отто, – с некоторой ленцой произнес он. – Незачем так сразу гнать лошадей. Сначала надо разгрузиться, обустроиться, а уж потом и заниматься политинформацией. Так… ты, ты, ты и вы четверо – давайте-ка обратно в грузовой отсек. Будете передавать контейнеры и упаковки оттуда, а остальные будут таскать и складывать их вон у той скалы. Все понятно?
– Послушайте, – дрожащим голосом начал все тот же парень с руками скульптора, – я вижу, что этот человек болен. Да вы сами посмотрите! Поэтому мы должны… нет, мы обязаны немедленно…
– Я кому говорил захлопнуть пасть? Клянусь, если ты еще раз без разрешения откроешь свой поганый рот – я вобью тебе зубы в глотку, понял?! – взревел первый из ассистентов.
– Ну вы же сами види… флек!
Удар был сильный. Парня с руками скульптора отшвырнуло на изогнутый бок «капли», он ударился об обшивку и плашмя рухнул на камни. Над рядом киольцев пронесся изумленно-ошеломленный вздох. Только что. При них. Ударили! Человека!!! Это было немыслимо, просто немыслимо!!! Но это было…
– Ну, кто еще хочет вякнуть без разрешения? – Высокий ассистент обвел киольцев тяжелым взглядом.
Те стояли, окаменев от ужаса и пряча глаза от стоящего перед ними монстра. Однако его чудовищный поступок отчего-то ничуть не обеспокоил второго ассистента. Наоборот, на губах широкоплечего появилась легкая усмешка, после чего он повторил задание:
– Вы, семеро, – вперед, в «каплю», на разгрузку. Остальные принимают контейнеры. Пошли!
И киольцы, сломав свой куцый, неровный строй, пугливо потянулись к открытому люку «капли», в проеме которого стоял третий из прилетевших с ними ассистентов, и – о боги! – он улыбался…
«Каплю» разгрузили довольно быстро. Причем парень с руками скульптора также участвовал в разгрузке. Он присоединился к остальным, после того как тот ассистент, который его ударил, сделал это во второй раз. Ногой. И с криком:
– А ты чего тут разлегся, придурок? А ну марш на разгрузку!
Парень оторвал свои красивые, с тонкими, нервными пальцами, но заляпанные кровью руки от окровавленного рта и просипел:
– Но я… но мне… мне же нужна помощь!
– Чтобы таскать контейнеры, пасть не нужна, – отрезал ассистент. – Так что вперед, арбайтн! А будешь хорошо работать – суну тебя на пять минут в регенератор, как только закончим. Если же будешь сачковать – еще и челюсть сломаю, да так и оставлю до утра, чтоб помучился…
И всем все стало ясно. Они попали в руки к ужасным извращенцам, чудовищам, сумевшим каким-то образом скрыться от совершенной медицины Киолы. И Алый Беноль, несомненно, также находится в их плену. Недаром сюда, в это непонятное место, на этот жалкий безлюдный островок, состоящий, кажется, из одних скал, прилетели только трое из четверых, именовавших себя ассистентами ученого. Вероятно, четвертый остался, чтобы продолжать мучить Беноля. Ибо предположение о том, что великий ум Киолы, сам Алый Беноль, мог добровольно участвовать в чем-то подобном, просто не укладывалось ни у кого в голове.
В ту первую ночь на островке никто не спал. Парень с руками скульптора все-таки сумел заслужить пребывание в регенераторе, и его рот пришел в полный порядок. Поэтому Ликоэль, свернувшийся калачиком на жесткой, брошенной прямо на камни подстилке, которая и являлась его ложем на сегодняшнюю ночь, долго слышал его жаркий, взволнованный, со слезой в голосе шепот. А уже под утро, когда небо на востоке начало светлеть, к нему тихо подползла массивная фигура.
– Эй, человек… проснись.
– Да? – так же шепотом отозвался Ликоэль.
– Послушай, мы решили бежать.
– Бежать?
– Ну да, – жарко зашептали ему в ухо. – Пока они спят. Это же звери, они не оставят нас в покое. Я слышал, в Литмере, ну, что на западном побережье, существовала секта, которая крала тела Ушедших к Богам, а потом поедала их. Они занимались этим целых восемь лет, прежде чем их подвергли лечению. Эти тоже какая-то секта, точно. Мы должны покинуть остров и немедленно обратиться в Симпоису. Этих надо лечить, срочно…
Ликоэль несколько мгновений молча лежал, обдумывая аргументы шепчущего, а затем тихо спросил:
– Но как?
– Мы всё продумали, – снова жарко зашептал его слабо различимый во тьме собеседник. – Полетим на «капле». Они спят с другой стороны и ничего не заметят. Мы тихо проберемся в «каплю» и…
Он говорил что-то еще, но Ликоэль уже понял, что у них ничего не получится. Возможность улететь на «капле» была слишком очевидна, а он за время общения с этими так называемыми ассистентами Беноля как-то не заметил у них отсутствия способностей к анализу. Скорее даже наоборот… Но ведь делать-то что-то надо было. И тут Ликоэль принял решение, от которого внутренне содрогнулся. Он решил, что сам пойдет на насилие, если беглецам попытаются помешать. Вот так и никак иначе. Если эти… если они применяют насилие против людей, реализующих свое право на свободу и свободное передвижение, – получат то же самое в ответ… Эта мысль его так захватила, что он даже забыл, что не ответил на слова шепчущего. Поэтому тот немного погодя сам напомнил об этом:
– Ну так как, ты с нами?
– Да, – твердо ответил Ликоэль. Но едва массивная фигура исчезла в темноте, как его захватил вопрос, не является ли насилие заразным. И точно ли решение прибегнуть к ответному (только к ответному) насилию – продукт его собственного разума и было принято вовсе не под влиянием некоего психического искажения, которому он подвергся под воздействием этих троих. И насколько это решение разрушит его личность и систему ценностей цивилизованного человека, который, как всем известно, по своей природе просто не способен к насилию…
Короче, когда лежащие вокруг него темные фигуры зашевелились и начали потихоньку стягиваться к закрытому на ночь люку «капли», Ликоэль все еще продолжал напряженно размышлять над аспектами принятого решения и возможным влиянием этого решения на его личность. Поэтому он не заметил, в какой момент перед ним нарисовалась кряжистая фигура в странной одежде, которую, как выяснилось несколько позже, именовали «боевой комбинезон».
– А куда это вы собрались, детки? – насмешливо спросила кряжистая фигура.
Киольцы замерли. Ликоэль подобрался. Вот и настал его час! Однако, похоже, над вопросом, мучившим мастера все утро, напряженно думал не он один. И многие из тех, кого мучил тот же вопрос, как видно, пришли к похожим выводам. Потому что в этот момент тот самый парень, которому вчера выбили зубы, зажмурился и, отчаянно закричав что-то непонятное, кинулся на преграждавшую им путь фигуру, вытянув в ее сторону стиснутые в кулаки руки.
– Бум! – Резкий удар коротким обрезком пластиколевой трубы по лбу опрокинул бегущего на землю. А все тот же голос лениво произнес:
– Первый готов. Еще кто-то хочет?
– А-а-а-а! – взревел следующий подопытный, к которому тут же присоединился еще один, потом еще, и Ликоэль понял, что, если они хотят покинуть этот остров, то и ему не следует оставаться в стороне. Он шумно вдохнул и, сжав кулаки, тоже вытянул руки и бросился вперед. Это было последнее, что он помнил…
Очнулся Ликоэль уже в регенераторе. Запястье его левой руки было зафиксировано в держателе, так же, как и предплечье правой, и это, скорее всего, означало, что руки у него сломаны. Впрочем, они уже не болели. На лице, которое слабо и неверно отражалось в изогнутой крышке регенератора, виднелось несколько уже изрядно пожелтевших, но все еще довольно заметных синяков. Судя по всему этому он находился в регенераторе не менее двух часов.
– Значит, пятеро… – негромко прозвучало за тонкой стенкой регенератора.
– Да, и я бы сказал, не просто пятеро, а целых пятеро, – откликнулся другой голос. – И это за первые сутки. Так что плотина, считай, сломана. Насилие для них теперь уже не табу. И это означает, что у нас все-таки появился шанс.
– Нет, а адмирал все-таки молодец, – послышался третий голос. – Ловко придумал не отправлять сразу «каплю». Иначе они могли жевать сопли еще недели две, а то и вообще не решились бы на нападение…
– Знаешь, Банг, – проворчал первый, – когда я слушаю тебя, у меня создается впечатление, что наш Ямамото – это не японский, а американский адмирал.
– Слушай, Отто, – немедленно отозвался третий, – Ямамото – наш  адмирал, и наш  командир. И вообще, та война осталась на Земле. А мы здесь, на Киоле. И у нас теперь другая война, в который мы все имеем шанс сдохнуть и совершенно точно сдохнем, если не будем прикрывать друг другу спины. Так что не хрен меня провоцировать. А что касается Ямамото, то мне очень жаль, что у нас на Земле не было таких адмиралов. Глядишь, гораздо больше простых американских парней осталось бы в живых…
Ликоэль несколько мгновений лежал, переваривая услышанное, а затем ошеломленно качнул головой. Они… эти… они не были киольцами!!!

Глава 5

– Ну вот и всё, курсанты. – Майор Скорцени прошелся мимо короткого строя.
Две шеренги. Двадцать два человека. Все одеты в одинаковые боевые комбинезоны. У каждого на поясе боевой нож. На голове черный берет с оскаленной пастью дикого зверя. Руигат. Ископаемый хищник, вершина пищевой пирамиды шестнадцатитысячелетней давности. Что ж, хорошее сравнение. Эти двадцать два человека, что стояли перед ним в идеально выровненном строю, – тоже вершина пищевой пирамиды. Строй выровнен как по нитке. Полностью выровнен, всё – носки защитных ботинок, черненые пряжки ремней, вздернутые подбородки и начищенные кокарды на беретах – составляет идеально прямую линию.
Отто остановился на середине строя.
– Вы готовы. Скажу более. Еще ни разу под моим командованием не было столь подготовленного подразделения. Поэтому мы, то есть я, инструктор майор Скорцени, и мои друзья и соратники, инструктор старший лейтенант Воробьев и инструктор сержант Розенблюм, больше ничему научить вас не можем. Далее мы можем только учиться вместе с вами. Но сегодня… Сегодня начинается ваш заключительный экзамен. Самый главный. Еще и потому, что это экзамен не только для вас, но и для нас. И заключается он… – майор обвел внимательным взглядом пожиравших его глазами бойцов и продолжил уже более проникновенным тоном, – в следующем. Через полчаса здесь, на этом острове, сядет та же «капля», которая год назад привезла нас сюда. Мы с вами загрузим в нее все наше оборудование, загрузимся сами и «капля» перевезет нас на континент, к иуэле Алого Беноля. Там мы с вами разгрузим транспорт, после чего вы… будете совершенно свободны.
Строй окаменел. То есть и до того момента каждый стоящий в шеренге со стороны мог бы показаться каменной скульптурой, но после этих слов люди в строю будто перестали дышать. Свободны… Но почему?! Что произошло?! Весь этот год на острове из них делали безжалостные и предельно эффективные боевые машины. Нож, камень, щепка или увесистая палка, да просто голая рука или нога вкупе с пальцем, локтем или просто массой тела, направленной по точной траектории, – все это любой из них мог использовать для того, чтобы лишить жизни себе подобного. Причем ни многокилометровый марш, ни многосуточное голодание, отсутствие сна или даже серьезное ранение не могли заметно снизить эффективность того оружия, в которое они превратились. Если кто-то из «руигатов» был способен двигаться, он оставался смертельно опасным. И все это объяснялось необходимостью вышвырнуть с Олы тех подонков, которые обрушились на их прародину сто сорок лет назад. И каждый из «руигатов» рано или поздно приходил к одному и тому же выводу: если захватчики хотя бы немного похожи на их инструкторов, то всё, что эти инструкторы делают с ними, не просто оправдано, но единственно верно. Ибо, чтобы убить зверя, надо стать зверем – более сильным, умелым, хитрым и безжалостным, чем тот, на которого ты начинаешь охоту. И вот теперь инструкторы им говорят, что через несколько часов они могут быть свободны. Что это? Они отказываются освобождать Олу? Но почему? Курсанты не оправдали доверия своих учителей? Но в чем?..
Похоже, все эти мысли столь явственно нарисовались на лицах курсантов, что майор усмехнулся:
– Не волнуйтесь. Это не надолго. А впрочем, как вы сами решите. – Он замолчал, бросил какой-то странный взгляд на двух инструкторов, стоявших в десятке шагов от строя, и, получив в ответ два коротких кивка, с некоторым напряжением в голосе закончил: – Дело в том, что мы не с Киолы.
И строй мгновенно взорвался изумленными возгласами и ошарашенными криками. Только Ликоэль стоял молча, лишь переводя взгляд с майора на старшего лейтенанта, а затем на сержанта, которого все поголовно уже начали называть Бангом. Брожение в строю продолжалось минуту. Потом над строем пронеслась команда:
– Смирно!
И шеренги мгновенно замерли. Инструктор Скорцени ухмыльнулся:
– То-то, дисциплину мы в ваши бараньи башки все-таки вбить сумели. И это хорошо. А теперь экзаменационное задание. – Тут майор снова сделал паузу, после чего скорее даже не приказал, а выдохнул: – Думать. Думать, парни. Понятно? Мы сделали из вас тех, кто совершенно точно сможет справиться с теми ублюдками, что окопались на вашей прародине. Но вас – мало. И это значит, что нам придется готовить таких же, как вы, еще и еще, пока вас не будет достаточно хотя бы для того, чтобы десантироваться на Олу и суметь выжить там. Причем выжить столько времени, сколько понадобится, чтобы разобраться, зачем им стала нужна ваша планета, что их на ней удерживает, как много их там и как их оттуда выбить. Вот поэтому-то мы вас отпускаем. Вы, те, кто уже прошел через все, что другим только предстоит, должны понять, действительно ли вам, киольцам, все это надо. Да еще такой ценой. Ценой, которую вы уже знаете. Потому что решить это можете только вы, киольцы, а не мы, уроженцы другого мира, которых привел на Киолу Алый Беноль, чтобы мы помогли вам в возвращении вашей Потери. Мы – чужие. Это не наша Потеря. Поэтому – решать вам.
Строй некоторое время стоял молча, ошеломленный услышанным, но потом над ним взметнулась одинокая рука.
– Ликоэль!
– Курсант Ликоэль, Вооруженный, отделение «Советский Союз». Разрешите задать вопрос, герр майор?
– Разрешаю.
Ликоэль несколько мгновений молча сверлил взглядом стоящего перед ним инструктора Скорцени, а затем тихо, но твердо произнес:
– А если… мы решим, что нам это надо? И что цена не имеет значения?
Майор шумно вздохнул:
– Ну, если так, то… ровно через сорок дней вы снова соберетесь в иуэле Алого Беноля. И там мы загрузим четыре «капли», в которых будут размещены уже не двадцать пять, а где-то сто пятьдесят человек. И… мы отправимся куда-нибудь на остров побольше. Где все начнется по новой. Для всех. Но более всего для тех ста тридцати ваших сопланетников, которые по собственной глупости согласятся принять участие в важных и нужных экспериментах великого киольского ученого Алого Беноля. Все ясно?
Строй единодушно грохнул:
– Так точно!..

* * *

До своего дома Ликоэль добрался только к утру. Выпрыгнув из ковша, легко взбежал по ступеням, вошел в большой холл и остановился. Он был дома. Там, где ему всегда было хорошо. Было. Ликоэль обвел взглядом бардак в холле, который никогда его особенно не напрягал. То есть нет – он просто никогда не считал то, что видел, бардаком (он и слова-то такого раньше не знал). Это был просто некий творческий беспорядок. Вернее даже не так – творческий порядок… Нет, пыли, разводов от высохших луж или там пустых стаканов из-под сэлли нигде не наблюдалось, в конце концов сервисный блок работал вполне исправно, но вот распечатки с эскизами лежали на столике, диванах, на полу вперемешку с образцами тканей и каталогами расцветок. Теперь все это буйство цветов резало глаз. Ликоэль усмехнулся и, одним четким движением сдернув с головы берет с оскаленной пастью на кокарде, аккуратно положил его на столик. Что ж, десять минут – и в холле будет идеальный порядок. Причем с его нынешней точки зрения.
Следующие несколько дней Ликоэль торчал дома, копаясь в Сети и знакомясь с тем, как за истекший год изменились основные тенденции в среде мастеров по внешнему облику. В этом сезоне снова вернулась мода на длинное бедро и маленькие мускулистые ягодицы. Цвета драпировок приобрели более насыщенный цвет, а мода на пестроту и мелкий повторяющийся рисунок окончательно умерла. Впрочем, то, что она отходит, Ликоэль уловил еще в прошлом году. Кстати, из модных рисунков в этом году вне конкуренции была спираль в разных видах. Заказов у Ликоэля, вследствие его долгого отсутствия, не было, и он делал наброски скорее для себя, с удовольствием отдаваясь знакомой и любимой работе. Впрочем, заказы – дело наживное. Как только в Сети распространится информация о том, что мастер Ликоэль вернулся и приступил к работе, – они появятся.
Интенель позвонила на шестой день. К тому моменту Ликоэль вывесил в Сети несколько своих наиболее удачных набросков, так что у него уже появились новые клиенты. Впрочем, новыми можно было назвать только двоих, остальные были прежними – они изрядно обрадовались тому, что их старый мастер снова на месте и готов им услужить. Кроме того, отзвонились и несколько приятелей и приятельниц, с которыми Ликоэль уговорился вместе поужинать на одной из морских террас поселения, а его личная страница в Сети опять запестрела предложениями от Соискательниц. Впрочем, в этот раз Ликоэль просматривал их с куда большим интересом, а парочку даже и принял. В конце концов, у него был целый год воздержания. Хотя с теми нагрузками, которые задавали им инструкторы, у него вряд ли остались бы силы еще и на то, чтобы заниматься любовью. На острове даже четыре часа сна считались немыслимой роскошью…
Когда раздался звонок, Ликоэль как раз работал над проектом изменения облика одного из новых клиентов. Тому взбрело в голову удлинить руки так, чтобы кисти находились почти на уровне коленей. Мысль, в общем-то, дурацкая, но Ликоэль взялся за этот проект потому, что задание само по себе было неким вызовом его мастерству. Придумать образ так, чтобы подобное уродство не выглядело уродством, а, наоборот, смотрелось достаточно гармонично, да еще принималось бы за некую изюминку облика – над этим надо было попотеть. Так что на звонок он отреагировал не сразу. А когда не глядя ткнул пальцем в повисшую перед носом голографическую пиктограмму ответа, еще пару мгновений не отрывал взгляда от сделанного наброска. Поэтому голос Итенель прозвучал для него неожиданно:
– Хм… это кому же в голову пришло столь оригинально изменить свой облик?
Ликоэль замер, а затем медленно поднял голову, встретившись взглядом с бывшей возлюбленной. Впрочем, насчет бывшей – это еще как сказать…
– Здравствуй, Интенель.
– И тебе здравствовать, мастер.
Она улыбнулась знакомой обворожительной улыбкой. И Ликоэль внезапно почувствовал, как у него перехватывает дыхание… Но только на миг. Сразу после этого включились рефлексы, которые дал ему этот год на острове. Страх, ярость, страсть, да и вообще любая сильная эмоция несут опасность. И настоящий боец обязан сразу же взять их под контроль. Оседлать их. Внуздать. И не позволить себе, поддавшись им, совершить ошибку. Самые тяжкие потери и самые страшные поражения случались там, где сильные эмоции бесконтрольно завладевали человеком или людьми, но там, где эти эмоции оказывались во власти железной воли и холодного рассудка и были выпущены наружу в нужный момент, – там был шанс одержать удивительную победу. Поэтому – контроль, контроль и еще раз контроль… Инструктор Воробьев был очень убедителен, рассказывая об этом. И очень требователен. Приемами контроля над эмоциями овладели все. Так что спустя всего лишь мгновение Ликоэль широко улыбнулся и произнес:
– Рад тебя слышать. Тебе нужна моя помощь?
Ответ Интенель прозвучал только через несколько секунд. Сначала она удивленно воззрилась на него, затем бросила быстрый взгляд куда-то в сторону (наверное, там висело зеркало), потом немного скорректировала проекцию, чтобы войти в объектив всей фигурой (она прекрасно знала, какое впечатление на мужчин производят ее великолепные ноги), сменила позу на более соблазнительную и лишь после этого, растянув губы в еще более обворожительной улыбке, проворковала:
– Да нет, я вполне удовлетворена своим внешним видом, просто мне захотелось снова увидеть тебя. Ты же так долго отсутствовал…
– Да, я был… занят. Чуть больше года. Да и не совсем освободился, если честно. Сейчас у меня просто небольшой перерыв.
Голос Ликоэля был ровен, хотя и вполне доброжелателен. И для Интенель это было настоящей загадкой. Она знала, что Ликоэль страстно влюблен в нее, что ее уход от него полтора года назад стал для него сильным ударом. И это его длительное отсутствие она восприняла как последствие своего ухода, что, хоть и являлось обычной реакцией со стороны тех, кого она бросала, все равно заметно тешило ее самолюбие. Как же, из-за нее «отстранился» сам Ликоэль! Так что, когда одна из приятельниц сообщила ей, что в Сети снова объявился «твой Ликоэль», Интенель, у которой был временный перерыв в любовных отношениях, решила сделать контрольный звонок. В конце концов, Ликоэль был самым известным мастером в ее коллекции любовников. Она вообще предпочитала заниматься любовью с представителями творческих профессий, и мастеров различных искусств среди них насчитывалось множество, но Ликоэль был одной из жемчужин.
– То есть ты объявился ненадолго? – Интенель вновь сменила позу. Она никак не могла понять, почему Ликоэль разговаривает с ней так спокойно и никак не поддается на ее самые верные уловки. До сих пор у нее ни разу не случалось осечек. За время своей жизни Интенель сумела влюбить в себя не одну сотню мужчин, и большинство, после того как она от них уходила, становились «отстранившимися». О, она знала, чем и как зацепить мужчину – ни один до сих пор не сумел сорваться с ее крючка. Когда обольщенный ею в прошлом мужчина зачем-то требовался ей вновь, Интенель достаточно было просто пошевелить пальчиком – и он снова укладывался у ее обворожительных ножек мягкой послушной шкуркой.
– Да. Я думаю, что пробуду дома еще дней тридцать.
Интенель сморщила носик:
– Вот как? Жаль!
Обычно после подобного захода мужчины делали стойку и тут же интересовались: «А что?» Но на этот раз Ликоэль лишь – вот наглость! – пожал плечами, мол, я тоже сожалею, но тут ничего не поделаешь. Такого оскорбления своему искусству обольщения Интенель стерпеть не смогла. Ее глаза вспыхнули, и она, пробормотав:
– Ну что ж, тогда всего хорошего тебе, – легким движением руки разорвала связь.
Ликоэль еще несколько мгновений сидел, уставившись в ту точку, в которую свернулся голографический экран, а затем широко и слегка удивленно улыбнулся. Вот, значит, оно как… Знания и навыки, полученные на острове, оказывается, применимы не только для выживания в экстремальных условиях и эффективного уничтожения врагов – и в обычной, мирной жизни они также могут принести немалую пользу… Как странно… Он столько времени провел рядом с Интенель, но, как только что выяснилось, знал о ней очень мало. Практически ничего. А единственный разговор, который он провел с позиции… ну, назовем это позицией руигата, позволил ему узнать об этой женщине столь многое. Как интересно…
В следующий раз Интенель позвонила через двое суток – все это время, похоже, выжидала, не позвонит ли он сам. Теперь Ликоэль понимал это совершенно ясно. Он вообще успел заново оценить всю историю их взаимоотношений с Интенель и понять, что и как он делал неверно. Интенель была самкой – истинной, настоящей. Она была одновременно и королевой, которой должно было повелевать самцами, и шлюхой, наслаждающейся своей похотью, но и использующей ее в качестве вожжей, с помощью которых она могла эффективно управлять мужчинами. И от мужчин ей нужно было постоянное подтверждение этой ее истинной сущности. Они должны были падать к ее ногам и исполнять ее капризы, а она расплачивалась с ними тем, чего получить без нее мужчинам было затруднительно, даже невозможно, – ураганом страстей, бурей чувственности и взрывом эмоций. Рядом с ней мужчина не просто жил – он горел, пылал ярко и буйно! Немудрено, что она становилась для всех своих возлюбленных сродни наркотику, поэтому расставание с ней ввергало их в отчаянную ломку… Но и она сама так же «подсела» на эту атмосферу всеобщего обожания и неподдельного горя, захлестывающего ее любовников в тот момент, когда она их бросала.
И Ликоэль понял, что ничем иным их прошлые отношения не могли закончиться. Интенель должна была неминуемо бросить его. Потому что она привыкла вслед за взрывом обожания получать взрыв отчаяния и горя. А нынешний звонок – это не попытка примириться и восстановить отношения, как ему показалось… нет, страстно пожелалось в первый момент после того, как он услышал ее голос, а всего лишь контрольный удар, который руигаты наносили поверженному противнику, чтобы быть твердо уверенными в том, что он мертв. Что ж, судя по всему, он ее разочаровал. Но и избегнул новой ловушки. Потому что, даже поняв про нее все это, он кое-что понял и про себя. А именно, что, вопреки всему, он до сих пор любит ее. Оставалось надеяться, что она больше не позвонит. Но она позвонила…
– Привет. – На этот раз Интенель позвонила ему в окружении небольшой компании, в которой были шестеро мужчин и три женщины. Но все мужчины с нескрываемым обожанием пялились только на одну женщину, и не имело смысла задавать вопрос – на кого…
– Привет, – отозвался Ликоэль, уже привычно собираясь, как будто ему предстояло немедленно вступить в тренировочную схватку, да еще с инструктором Воробьевым. Такое состояние возникает, когда точно знаешь, что тебе достанется, и здорово, и что без регенератора не обойдется, но все равно деваться некуда, так что остается только держаться сколько сможешь… – Рад тебя слышать.
– Да? – Интенель звонко рассмеялась, отчего мужчин аж повело в ее сторону. – Отлично! А мы тут с друзьями собрались немного развлечься. Не хочешь присоединиться?
От этих слов двоих из шестерых мужчин, которые сидели рядом с ней, перекосило, да и остальные бросили на Ликоэля не слишком дружелюбные взгляды. А Ликоэль неожиданно почувствовал, что его слегка отпустило. Это что же, она пытается вызвать в нем ревность?..
– Нет. – Ликоэль широко улыбнулся. – Пожалуй, я там точно буду лишним. Да и работы много – надо успеть сделать все заказы до отъезда.
– А куда ты, кстати, уезжаешь?
Улыбка Ликоэля стала виноватой:
– Извини, но это личное…
– Вот как? – Голос Интенель прозвучал оскорбленно. – Ну что ж, если я и мои друзья тебе не интересны, можешь оставаться со своей работой. Всю ночь, – едко закончила она и отключила связь.
Ликоэль шумно выдохнул. Ну дела… Похоже, ему впервые удалось вызвать у Интенель сильную эмоцию. До сих пор все их взаимоотношения заключались в том, что он любил ее – сильно, страстно, сходя с ума, а она… снисходительно позволяла себя любить. И вот на тебе! Ликоэль удивленно качнул головой. Что же это происходит? Неужели он начинает каким-то образом влиять на то, как выстраиваются их взаимоотношения? Ну вроде того, как он уже под конец обучения стал врубаться в то, как можно контролировать в схватке менее опытного противника… Нет, Интенель, конечно, не была противником… или была… и уж конечно, она никак не могла считаться менее опытным, но ощущения мастера были очень схожими.
Интенель снова возникла в его жизни еще через два дня. Она просто появилась у порога его дома и вошла. Ликоэль как раз закончил работать и стоял со стаканом ледяного сэлли в руке у огромного панорамного окна, выходящего на горную долину. Он увидел, как прилетел ее «ковш». Он увидел, как она выбралась из «ковша» и своим скользящим, хищным шагом с чуть изломанным ритмом, который сводил с ума любого мужчину, двинулась к его дому, но не сделал ни единого движения навстречу. Сначала, то есть в тот самый момент, когда понял, кто прилетел в «ковше», просто потому, что его ноги внезапно ослабели и, чтобы устоять, он был вынужден ухватиться рукой за резную оконную раму. А затем, после того как усилием воли вогнал себя в «позицию руигата», уже потому, что ясно понял: если он хочет, чтобы сегодняшний вечер не закончился тем, что его растопчут, как старую тряпку, ему надо держаться и держать в узде свои эмоции. Поэтому единственное, что Ликоэль себе позволил, это сделать шаг назад и натянуть на голову берет, ладонью удостоверившись, что морда руигата скалит пасть точно над переносицей.
– Привет, – небрежно произнесла Интенель, входя в комнату и сбрасывая с плеч роскошную драпировку, которую он когда-то сам ей и сделал. Она действительно была невероятно красива и гармонична, потому не сильно увлекалась изменениями своего тела или лица, а значит, могла себе позволить долго носить подобные эксклюзивные, созданные специально для нее вещи.
– Привет, – спокойно отозвался Ликоэль, чувствуя, как глубоко внутри, в районе селезенки, у него что-то мелко-мелко дрожит, а по спине бегут мурашки. Если честно, хотелось заорать, расплакаться, пасть перед Интенель на колени и, вцепившись руками в ее ноги, лихорадочно повторять: «Ты! Ты здесь! Ты пришла! Ты! ТЫ! ТЫ!!!» Но руигат с кокарды глядел на Интенель прищуренными злыми глазами. И Ликоэль лишь небрежно спросил: – Хочешь сэлли?
– И это все, что ты можешь мне сказать? – возмутилась Интенель.
– Нет. – Ликоэль качнул головой. – Еще я хочу сказать, что рад тебя видеть. Но ты же и так об этом знаешь, верно?
Интенель не ответила, напряженно сверля взглядом бывшего любовника. Ее так и подмывало, резко развернувшись, уйти из дома Ликоэля, но… это было бы глупо – прилететь в такую даль только для того, чтобы через минуту отправиться восвояси. Не дождется! Она прилетела разобраться, что же произошло с этим чрезвычайно талантливым, чувственным и… абсолютно бестолковым теленком по имени Ликоэль. И она сделает это во что бы то ни стало. Привычное течение жизни дало сбой, гармония, которую она так долго и упорно выстраивала, нарушена, и следовало немедленно выяснить, почему. В итоге, вместо того чтобы снова возмутиться, она ослепительно улыбнулась и, плавно опустившись в кресло, милостиво кивнула:
– Ладно, налей мне сэлли.
Ликоэль отошел от окна и, сунув руку в домашний «куб», извлек оттуда мгновенно запотевший стакан. Интенель приняла стакан, на пару мгновений задержав свои пальцы на руке мастера и с удовлетворением отметив, как те дрогнули при ее прикосновении. Несмотря на это, Ликоэль не рухнул к ее ногам и не зарылся лицом в ее колени, как это непременно произошло бы ранее, а сделал шаг назад и опустился в стоявшее напротив кресло.
Интенель некоторое время молчала, ожидая, что же он станет делать дальше, но мастер просто сидел и смотрел на нее, а на его губах играла легкая улыбка. Глаза же… глаза были необычными. Никогда еще она не видела у Ликоэля такого выражения глаз. В них было… о боги бездны, в них было нечто совершенно невероятное – боль, мудрость, любовь, холод и жар, сила и умение уступить, но не ранее и не более того, как он сам решит. А главное – в них было нечто, чему Интенель никак не могла подобрать определения и с чем никогда не сталкивалась. А называлось это – воля…
Спустя несколько минут Интенель едва заметно вздрогнула и поспешно отвела взгляд. О боги бездны, с ней такое впервые! Никогда еще в ее жизни не случалось такого, чтобы ее заворожили глаза мужчины. И вот ведь в чем ужас – похоже, ей это где-то там, глубоко внутри, понравилось!.. Нет, нет, никогда! Она – королева! И только она будет повелевать и устанавливать границы дозволенного! Поэтому Интенель подняла стакан с сэлли и, будто рассматривая его на просвет, заслонилась им от этого нового взгляда мастера.
– А… что это у тебя за странная вещь на голове? – скорее чтобы просто отвлечься, задать нейтральную тему для разговора, чем потому, что это ее действительно интересовало, спросила Интенель, когда продолжать заслоняться стаканом стало уже как-то глупо.
– Это руигат, – мягко ответил Ликоэль, поняв, что вопрос относится не к берету, а к кокарде.
– Руигат? – удивленно переспросила Интенель. Она никогда не слышала этого слова.
– Да, ископаемый хищник. Полконноэля мышц, жесткого меха и чудовищных клыков, усеявших челюсти с усилием сжатия до одиннадцати конноэлей. Любую кость перегрызает одним небрежным движением челюстей. Вершина пищевой пирамиды шестнадцатитысячелетней давности.
Интенель изумленно выслушала этот монолог, и ее передернуло.
– Ужас! Зачем ты мне это рассказал? У меня аж руки похолодели.
Мастер улыбнулся:
– Не волнуйся, этот ужас давно вымер. Не сам. Просто столкнулся с куда более страшным хищником.
– Не понимаю, кто может быть еще страшнее, – поежилась Интенель.
Улыбка Ликоэля стала немного грустной, а в его глазах появилось странное выражение. Наверное, самым верным определением его было бы словосочетание «горечь знания», но девушка даже не могла себе представить подобного словосочетания. А затем мастер тихо произнес:
– Человек…
И тут Интенель почувствовала, что ее охватило какое-то незнакомое чувство. Очень странное, она еще никогда его не испытывала. Ни разу в жизни. Но тут оно просто захватило ее… А она не привыкла ограничивать себя в проявлении эмоций и потому всегда и во всем была совершенно естественна (возможно, именно в этом, а не в безупречной фигуре, великолепных волосах и прекрасном лице и была основная доля ее невероятной привлекательности). Поэтому она поставила стакан на пол, рядом с креслом, рывком вскочила на ноги, стремительно подошла к Ликоэлю и… обхватив его голову руками, прижала ее к своей груди и прошептала:
– Бедный мой, что же с тобой произошло?..
Ликоэль замер, на несколько секунд окаменел в ее объятиях, а потом… Потом она поняла, что такое оказаться во власти урагана.
Мастер, обняв ее за плечи, начал подниматься из кресла. И спустя всего мгновение Интенель поняла, что ее ноги оторвались от пола. Она испуганно вскрикнула, но мастер будто и не услышал этот крик. Она попыталась оттолкнуть его, но ничего не получилось – Ликоэль держал крепко. Она гневно воскликнула:
– Немедленно отпусти меня!
Но этот захвативший ее смерч ни на секунду не прекратил своего движения. Интенель почувствовала, как ее развернуло в воздухе и плавно опустило на ковеоль, мягким ковром покрывавший пол в зале. Вслед за этим послышался треск раздираемой одежды, и от этого, столь необычного и даже запретного, как все, что хотя бы отдаленно напоминает насилие, действия, ее обдало жаром. И сразу после этого его губы почти нестерпимо обожгли ее где-то между лопатками. Она выгнулась, даже и не поняв зачем – то ли чтобы отстраниться, как требовал, заходясь визгом где-то на задворках сознания, ее перепуганный разум, то ли, как страстно желало ее естество, чтобы вывернуться из разорванный одежды и подставить этому одновременно ужасавшему и притягивавшему ее жару и другие, уже полыхавшие места своего трепещущего тела. Потому что глубинным инстинктом распаленной самки даже не догадывалась, а точно знала, что только так, жаром к жару, можно хоть немного остудить это пламя. А затем мастер… зарычал! И Интенель, чувствуя, что поднимающаяся в ней огненная волна смывает последние остатки рассудка, со сладкой истомой простонала:
– Руигат…
Потом Ликоэль долго лежал, боясь пошевелиться – после того как тело Интенель свело могучей судорогой, а из ее горла вырвался утробный, хриплый полукрик-полустон, продолжавшийся, казалось, целую вечность, она обмякла и замерла, обхватив его руками и ногами, прижавшись щекой к его ставшей за последний год куда более мускулистой груди. Он не хотел потревожить ее забытье. Потому что он уже почти успел забыть, как это немыслимо, невообразимо, нереально, когда она рядом…
Наконец Интенель пошевелилась и, подняв голову, уставилась на него каким-то новым, незнакомым ему взглядом. В нем было… Нет, боги бездны, этого просто не могло быть!.. В нем было нечто, что ему очень хотелось бы назвать, если и не любовью, то… какой-то странной привязанностью… Никогда! Никогда еще эта женщина не смотрела на него так. Как удовлетворенная самка – да; как полновластная хозяйка – да; как хозяйка раздраженная, недовольная или гневная – да, да, да. Но вот так…
– Кто ты? – тихо спросила Интенель.
И мастер понял, о чем она его спрашивает. Понял, потому что и сам знал, что он уже давно не тот, прошлый Ликоэль. Что тот чувственный, вдохновенный, слегка капризный телок ушел навсегда, а на его месте всего лишь за один год выросло нечто совершенно иное, и не столько даже страшное, хотя куда уж без этого-то, а намного более стойкое, прочное и сильное. Поэтому он мягко улыбнулся, осторожно притянул девушку к себе и властно, как будто он имел на ту, что лежала сейчас в его объятиях, некие неоспоримые права, поцеловал. А затем ответил:
– Руигат…

Глава 6

– Ты слышал? Через два дня Пламенная представляет Киоле шестой вариант постановки Избранных, – произнесла Ители, входя в комнату и падая на подушки, в живописном беспорядке разбросанные по полу.
Ямамото оторвался от стационарного домашнего «окна», за которым проводил большую часть времени, когда бывал дома, и повернулся к ней:
– Вот как? Надо слетать посмотреть.
Конечно, голоэкраны дают достаточно сильный эффект присутствия, но постановки, подобные тем, что готовили Избранные под руководством Пламенной, изначально были рассчитаны на то, что их станут смотреть не на голоэкранах, а в зале. Они воздействовали не на два органа чувств – зрение и слух, и даже не на три, а на все четыре или даже пять, поскольку утверждалось, что многие воздушные потоки, как и практически все цветные дымы, задействованные в представлении, имеют не только цвет и запах, но еще и обладают вкусом, и способны влиять на тактильные ощущения.
– Бесполезно, – махнула рукой Ители. – Я узнавала – все места заказаны еще двадцать дней назад.
Адмирал понимающе кивнул. Еще бы, в обществе таких-то любителей развлечений, какими были киольцы, просто глупо было рассчитывать на что-то иное. Но не всегда то, что объявлено, является таковым на самом деле.
– Ну, возможно, я смогу что-нибудь сделать, – пробормотал он, снова разворачиваясь к «окну».
Ители потянулась и, встав с подушек, подошла к нему, обняла сзади за шею.
– Да, дорогой, ты стал гораздо лучшим поисковиком, чем я. Не понимаю, почему ты не хочешь принять участие в испытании. Я думаю, ты сразу смог бы сдать экзамен на первый уровень… а на второй – уж абсолютно точно. А это заметно подняло бы долю Общественной благодарности, которую ты получал бы за консультации в Сети и за эту твою странную работу у Цветного, которая отнимает у тебя столько времени.
Адмирал лишь привычно улыбнулся в ответ. Ители тоже улыбнулась и, на мгновение прижавшись к его коротко стриженной макушке щекой, выпрямилась и отправилась на кухню.
Он снова никак не ответил на высказанное ею предложение, но это ее уже давно не обижало. Он просто такой… какой есть. И его не переделать. Правда, это понимание далось ей не сразу – первые несколько месяцев она пыталась обижаться, даже уезжала, бросив все и дав себе слово, что больше никогда не переступит порога его жилища. Но проходил день, другой, третий… Однажды она даже продержалась целых десять дней, а потом все равно переступила этот злосчастный порог. Ители несколько раз пыталась разобраться, почему всегда возвращается. Ведь Исороку ни разу не делал попыток ее удержать или вернуть. Он не бросался перед ней на колени, не обещал трагическим голосом, что, если она уйдет, он тоже уйдет, но к богам, не тянул умоляюще руки, не звонил на ее личный терминал, и его трагическая фигура не маячила неподалеку от той компании, в которой она веселилась. Он не делал ничего из того, что делали другие мужчины, когда она уходила от них. Но от тех она уходила спокойно, даже посмеиваясь. А от него… К нему она отчего-то все время возвращалась. Когда кроткая, когда сердитая, когда возбужденная. И он всегда принимал ее так, будто она не наговорила ему злых слов при расставании или как минимум не заявила твердо, что больше никогда не вернется в этот дом… Нет, он встречал ее спокойно и с улыбкой. И всегда давал ей то, в чем она нуждалась в тот момент больше всего – успокоение, нежность или страсть. А потом возвращался к своим делам. Если честно, именно это и бесило ее в нем больше всего. То, что его дела всегда были для него более важными, чем она. Ну почему, почему не она?! Она же готова отдать ему всю себя – почему же он не готов? Это нечестно, несправедливо, неправильно!.. Бесило, но, как с удивлением позже поняла Ители, то же самое и привлекало ее в Исороку, именно этим он очень сильно отличался от большинства мужчин, с которыми она раньше встречалась. Он, он… он знал, зачем живет на этом свете. Потому и сам был нужен этому свету, этому миру. А человек только тогда и получает право именоваться человеком, когда обременяет себя определенным долгом и становится знатью , то есть личностью, значимой  для мироздания. Тот же, кто живет для себя, не напрягаясь и не заморачиваясь, кто считает, что никому и ничего не должен, а ценен сам по себе, самим фактом своего рождения и существования, то есть всеми силами старается избегать любых обременений и не принимать никакого долга, часто еще с пафосом провозглашая, что это и есть истинная свобода, – тот значит для мира не больше, чем пучок травы или, скажем, коровья лепешка. Полезное ж удобрение…
Нет, ничего такого для себя Ители не сформулировала, она вообще не слишком утруждала себя формулировками, но вот если бы кто-то, как раз-таки владеющий талантом точных определений, попытался описать те во многом инстинктивные ощущения, которые заставляли ее, несмотря на все обиды, снова и снова возвращаться к Ямамото Исороку, он сказал бы, что Ители неосознанно чувствовала необходимость своего возлюбленного для мироздания. И именно это инстинктивное даже не понимание, а ощущение того, что ее Исороку принадлежит не только ей, но чему-то большему, сначала и заставляло Ители яростно бороться за свое влияние на него. Женщины ведь такие собственницы… А затем, когда она не столько поняла, сколько почувствовала, что Исороку принадлежит такому, с чем просто бессмысленно бороться – ну, как бессмысленно пытаться разогнать руками туман или собрать в ладони все капли хлещущего ливня, – это в конце концов позволило ей успокоиться. Она согласилась делить возлюбленного с мирозданием и даже стала подсознательно гордиться тем, что такой мужчина принадлежит не только этому самому мирозданию, но еще и ей. И в свою очередь приняла на себя долг приглядывать за тем, чтобы мироздание его не замучило. И ей сразу стало как-то… необычайно покойно, что ли. Может, потому, что и она наконец нашла свой долг, исполняя который, тоже становилась нужна мирозданию…
Войдя на кухню, Ители включила свет и огляделась. Кухня… Еще недавно ей и в голову не могло прийти, что в доме необходимо помещение для приготовления еды. Зачем? Есть же «куб», который можно вызвать в любую точку этого мира. Ну, почти… Но Исороку любил, чтобы пища была, как он это называл, честной. И вкусной. Ители долго не понимала, что он имеет в виду, поэтому в один, совершенно точно прекрасный вечер Исороку отодвинул все свои дела, закрылся на кухне вместе с ней и показал, что, например, ломтик огурца, извлеченный из «куба», не исходит соком, как только что отрезанный; что кусочек жареной рыбы, добытый оттуда же, не может остыть и слегка заветрить снаружи, но остаться горячим и сочным внутри; и как сильно отличается вкус риса для суси… И Ители, к собственному изумлению, прониклась всеми этими тонкостями. А может, дело было в том, что тот вечер он посвятил только и исключительно ей…
Ители счастливо вздохнула. Она не сомневалась, что ее Исороку непременно отыщет для них возможность попасть на представление Избранных. А значит, был повод устроить маленький праздник и приготовить нечто особенное. Например, красный рис с окасирацуки. Набрав на панели «куба» заказ, включавший только сырые продукты, Ители достала из нижнего шкафчика нож, толстую разделочную доску и несколько чашек. Извлекла из «куба» продукты и взялась за дело. Руки работали автоматически, а голова была занята совершенно другим… О боги, как разительно изменилась ее жизнь всего за один год! Скажи ей кто еще год назад, что она так долго проживет в одном месте и с одним человеком, – она бы рассмеялась. Быть привязанной к одному постоянному партнеру? Какая чушь! Она всегда была немного легкомысленной и никогда не могла усидеть на месте. Тем более что все необходимое для той работы, которой она время от времени занималась, легко найти в любой точке Киолы. Ну, за исключением Острова. Но она и не стремилась на Остров – все, кто жил там, казались ей немного ненормальными. Или не немного. И вот на тебе! Она живет, пусть и не на Острове, но уж совершенно точно с ненормальным. Причем не просто живет, но еще и радуется жизни. И, вот ведь глупости какие, чуть-чуть нервничает, когда ее Исороку уезжает куда-то надолго, даже если он едет в иуэлу к Алому Бенолю, у которого работает в каком-то большом проекте…
Ители поставила на плиту кастрюльку с рисом и тихонько вздохнула. Исороку никогда не просил ее о том, чтобы она ему готовила. Это произошло как-то само собой. Поскольку он дни напролет был занят проектом Беноля, а ей было скучно просто сидеть рядом и смотреть, как он работает, но и уходить из дома тоже не хотелось, она как-то так постепенно принялась следить за тем, чтобы Исороку вовремя поел. И именно то, что ему нравилось. Нет, он безропотно съедал все, что она ему приносила. И даже если бы она принесла ему завернутый в тряпки камень, он принял бы его с привычной улыбкой. Но Ители уже научилась различать его улыбки. Они ведь только казались одинаковыми, а на самом деле были совершенно разными – спокойная, огорченная, довольная, отстраненная, радостная, восхищенная. Последняя нравилась ей больше всего. Она и готовить научилась во многом потому, что, когда приносила ему что-нибудь из его любимых кушаний, он всегда одаривал ее восхищенной улыбкой.
С ужином Ители закончила через час. Проверив напоследок рукой температуру бутылочки с сакэ, она уставила чашками и блюдами с едой легкий поднос и понесла ужин в комнату. Их дом, который Исороку построил на ту долю Общественной благодарности, которую заработал как консультант-поисковик Сети, был небольшим, всего четыре комнаты, если считать с кухней, и располагался на самой окраине поселения. Так что до комнаты Исороку она добралась быстро. Расставив все на низком, как он любил, столике, Ители тихонько присела и принялась ждать, когда Исороку наконец отвлечется и заметит, что она уже приготовила ему поесть. Впрочем, она знала, что ждать придется недолго. Он всегда замечал, когда она что-то делала для него – и всякий раз находил такие слова благодарности, что ей хотелось делать это снова и снова…
– Спасибо, дорогая, – проникновенно поблагодарил Исороку, отрываясь от «окна» и разворачиваясь к столу. – Ты всегда так обо мне заботишься… Мне даже немного неудобно. Это же все совершенно не в ваших традициях…
Ители улыбнулась:
– Мне просто нравится.
– Что? – удивился он, разламывая палочки и пододвигая к себе блюдо.
– Всё. Заботиться о тебе, видеть тебя, жить с тобой… да и просто всегда знать, что ты где-то рядом.
Исороку улыбнулся:
– Да, понимаю. Для меня тоже очень важно, что ты всегда где-то рядом.
– Нет. – Ители, улыбнувшись, мотнула головой.
Ямамато удивленно воззрился на нее. А потом осторожно, но слегка сердито уточнил:
– Что значит «нет»? – Он, конечно, вежливый человек, но никогда не опускался до прямой лжи.
Ители смущенно покраснела.
– Прости, я не совсем правильно выразилась. Тебе, конечно, важно, что я всегда где-то рядом. Но… просто я поняла, что мне без тебя будет плохо. Очень-очень плохо. А вот ты… ты сможешь обойтись без меня. Да, вероятно, тебе будет грустно, и ты тоже будешь немного страдать. Но… ты не «отстранишься». Тебе будет просто некогда.
Ямамото, в этот момент как раз закидывавший в рот кусок карпа, замер и, отложив палочки, погладил Ители по щеке.
– Прости, – тихо произнес он. – Я такой. Смысл моей жизни в долге. И я живу, чтобы исполнить его. Так, как я его вижу. Все остальное в моей жизни подчинено ему. Там, где я родился и вырос, именно такой представляется жизнь для того, кто желает называться мужчиной, и я считаю, что это правильно.
– Я знаю, – вздохнула Ители. – Ты очень отличаешься от всех остальных. Ну, за исключением тех троих твоих друзей. Вы выросли в одном поселении?
– Можно сказать и так, – улыбнулся Ямамото.
– Вот я и говорю… – улыбнулась в ответ Ители. – Но знаешь, я думаю, что именно поэтому я так к тебе и привязалась. Ну, потому, что ты такой… другой… И еще, – она замолчала, собираясь с духом, а затем выпалила то, что уже давно, чуть ли не полгода, вынашивала в себе: – Я хочу родить от тебя ребенка. Вот! – И зажмурилась, ожидая его реакции.
Ребенок у киольцев считался обузой, препятствием для насыщенной и приятной жизни, а то и просто вызовом общественной морали. Нет, официально провозглашалось, что каждая киолка должна родить хотя бы одного ребенка раз в сто лет. Ходили слухи, что тем, кто не исполнил этого, даже могут отказать в уходе к богам, если, конечно, у них возникнет желание прервать свою жизнь. Но все подруги Ители откладывали эту обязанность на «когда-нибудь потом», когда они устанут от легкой и веселой жизни и решат немного передохнуть в стороне от людей, ну и чтобы не терять времени зря, быстренько родят и скинут младенца в систему общественного воспитания, потому что возиться с ним – фи, это же так муторно… Да что там подруги – сама Ители еще недавно считала точно так же. И лишь встретившись с Исороку, она вдруг почувствовала, что хочет его не просто как партнера, но и как отца для своего ребенка. Она хочет, чтобы у нее появился кто-то, кто будет частью ее и в ком при этом будет частичка Исороку. И это ее желание оказалось таким сильным и столь неожиданным, что Ители сама испугалась его и довольно долго с ним боролась. А затем так же долго выбирала момент, чтобы сказать об этом Исороку. Довыбиралась…
– Это… прекрасно!
Жаркий шепот Исороку прозвучал совсем близко, она почувствовала, что его губы осторожно целуют ее прикрытые веки и, вскинув руки, обняла его. Молча. Потому что просто задохнулась от любви к этому необычному мужчине…
На следующий день в их доме появились гости. Ители после бурно проведенной ночи проснулась довольно поздно, да еще и позволила себе понежиться в постели. Так что когда она, окунувшись в купальню, наконец добежала до комнаты, в которой стояло «окно» Ямамото, оснащенное расширенным терминалом управления, там уже сидели трое друзей ее любимого.
Ители подходила к двери, когда услышала голоса.
– …думаю, лучше выбрать вторую модель. Да, паразитное излучение батареи заметно выше, зато мощность и дальнобойность отличные, – горячо говорил кто-то.
– Я думаю, ты не прав, Отто, – тут же возразил другой голос, – третий вариант не намного хуже, зато его паразитное излучение практически не повышает суммарный коэффициент обнаружения полноэкипированного бойца. А что касается боевых свойств, то у второй модели они как бы и не избыточны. Ну на кой индивидуальному оружию диверсанта…
Ители улыбнулась. Ну вот, собрались мужики и спорят о чем-то своем, непонятном. Причем, наверное, сидят уже давно, а Исороку их встретил максимум чаем, да и то если не начали спорить прямо с порога. Она тихонько повернулась и побежала на кухню. Надо приготовить мужикам что-нибудь поосновательней…
Когда Ители вошла в комнату, держа в руках поднос, на котором, кроме нескольких тарелок, высилось блюдо с кусками жареного морского окуня, все четверо на мгновение замерли, а затем из трех глоток вырвался восторженный рев.
– Вот это женщина! – восхищенно заявил сидевший слева от Ямамото коренастый парень, которого, как знала Ители, все почему-то называли забавным именем Банг. – Нет, адмирал, поделитесь опытом, как это вам удалось отхватить такую? Мне как-то всё попадаются просто суч… кхм, ну просто любительницы того самого. А чтобы мужика покормить – так у них нигде не звякает.
– А зачем тебя кормить? – удивилась Ители. – Ты что, не умеешь пользоваться «кубом»?
– Да так-то оно так, но ты-то ж адмирала кормишь.
Ители нахмурилась:
– Это – другое. А насчет тебя я так скажу – с какой это стати ты хочешь, чтобы женщина делала то, что ты можешь сделать сам? Ты что, считаешь себя выше ее?
Банг удивленно лупанул глазами:
– О-па, да ты эта, как ее, суфражистка, как говаривал мой папаша. – Но потом покосился на адмирала, на блюдо с рыбой и задумчиво покачал головой: – Н-да, черт вас, женщин, разберет…
Ямамато же загадочно улыбнулся и, протянув руку, взял пальцы Ители в свои.
– Спасибо, родная, – тихо произнес он. – И я сделал так, что сегодня вечером мы сможем посмотреть постановку Пламенной. Мы все, впятером.
– А я и не сомневалась, – улыбнулась Ители и, наклонившись к Исороку, поцеловала его в щеку, после чего покинула комнату.
Когда за ней затворилась дверь, адмирал повернулся к остальным:
– Ладно, ваше мнение по поводу разработанных нами с Бенолем образцов вооружения я выслушал. Теперь что касается нового набора. Как обстоят дела с этим?
Ответил русский:
– Пока в списке сто семьдесят три кандидата. То есть имеется небольшой запас, но… – старший лейтенант вздохнул, – я совершенно не представляю, из кого будем отбирать третий поток. Надежда на Остров совершенно не оправдалась. Там удалось отобрать только человек десять. Остальные сидят как сычи в своих гнездах, их оттуда никаким колом не выковырнуть. Ни о чем даже слышать не желают. Ола, Киола их совершенно не интересуют.
Адмирал задумчиво качнул головой:
– Да, это проблема. Причем не только и даже не столько наша. Это проблема всего их общества. Они так яростно выкорчевывали насилие из своего образа жизни, что вместе с водой выплеснули и ребенка. То есть вместе с насилием выплеснули и силу, и пытливость, и умение не соглашаться с установленными границами и оспаривать авторитеты… По существу, приняв принципы Белого Эронеля, они остановили всякое развитие. По той информации, которую мне удалось собрать, с момента овладения энергиями тиоэля, что по времени почти совпадает с воцарением в их общественной жизни принципов Эронеля, на Оле и Киоле не было сделано ни одного значимого научного открытия. И как мне кажется, причина здесь именно в этом.
Майор нетерпеливо дернул щекой, на которой теперь снова красовался шрам. Он восстановил его сразу же, как понял, что сделать это достаточно просто: нужно лишь найти более-менее приличного мастера по внешнему облику и внятно объяснить ему, что ты хочешь. Впрочем, заняться этим вплотную Отто смог только недавно, когда они вернулись с острова.
– Это, конечно, неприятно, но нас, адмирал, сейчас волнуют не глобальные проблемы развития цивилизации Киолы, а то, откуда нам взять новых солдат. Если год назад я считал, что столь малое число кандидатов связано с плохим отбором, ну и слишком малым количеством людей, которым мы можем его поручить, то теперь, ознакомившись с этими вашими «образами», я уже так не считаю.
Ямамото вежливо наклонил голову. «Образы» были его детищем. Серьезно озаботившись проблемой эффективности отбора, он детально разобрался с системой консультантов Сети. Существенная часть консультантов были живыми людьми, но, к сожалению, подавляющее число Деятельных Разумных между ничегонеделанием за минимум Общественной благодарности и хоть каким-то трудом за более весомое вознаграждение выбирали ничегонеделание. И адмирал считал, что это тоже результат полного подавления любого намека на способность к насилию. Впрочем, энергии тиоэля позволяли содержать и обеспечивать практически любое количество бездельников, так что даже саму идею Общественной благодарности Ямамото был склонен расценивать как некий социальный проект, призванный побудить хоть какую-то часть киольцев заниматься хоть чем-то полезным, пусть и для них самих. Проект, начисто провалившийся, ибо более девяти десятых населения Киолы предпочитали есть, спать, трахаться и пялиться в голоэкраны, и более ничего не делать. Даже Потеря не смогла вывести Деятельных Разумных этой цивилизации из их овощеподобного состояния. Нет, почесать языки ринулись многие, но вот чего-то большего не произошло… Да что там говорить, если в творческих конкурсах, через которые осуществлялся отбор в число Избранных, приняли участие всего лишь около пяти миллионов человек – одна тысячная доля населения планеты. Остальные предпочитали таращиться в голоэкраны на то, как проходили эти конкурсы… Так вот, чтобы возместить нехватку реальных консультантов, в Сеть были запущены «образы» таковых. На основе длительного скрупулезного анализа работы нескольких тысяч наиболее успешных консультантов были созданы специальные программы отслеживания критериев, которыми эти консультанты руководствовались при осуществлении поиска, затем были разработаны визуализационные программы, призванные имитировать работу живых людей, и каждой из них соответствовали определенные виртуальные «куклы», чьей задачей было взаимодействовать с реальными пользователями. Так что теперь большинство тех «личностей», которые видел Деятельный Разумный, когда запрашивал консультацию в Сети, являлись всего лишь компьютерной программой. Впрочем, эффективность работы таких виртуальных консультантов была довольно высока. И адмирал прошел тем же путем, взяв в качестве «личностей» для собственных консультантов, которые должны были осуществлять первичный отбор кандидатов, образы всех четверых землян. Так что пока трое из них – немец, русский и американец, гоняли на острове два десятка отобранных киольцев первого потока, их виртуальные образы тщательно просеивали миллионы личных страниц, выискивая среди жителей Киолы тех, кто смог бы хоть когда-нибудь встать вровень с землянами в их будущем противостоянии с захватчиками Олы. Ну или хотя бы не слишком отстать от них и при этом не съехать с катушек в процессе обучения…
– К тому же, – продолжил немец, – если даже мы каким-то чудом сумеем сделать еще один набор, то есть отыскать пять-шесть сотен пригодных для обучения людей, это все равно не решит проблемы. Отвоевывать планету шестью-семью сотнями солдат?.. – Скорцени насмешливо фыркнул. В этом его никто не поддержал, но и русский, и американец уставились на адмирала довольно напряженно. Похоже, им в голову приходили такие же мысли, что и немцу.
Ямамото улыбнулся:
– Как ты думаешь, Отто, какими силами мне, адмиралу, было бы наиболее удобно оперировать?
Майор насупился:
– Флотом… как я думаю. Но я не вижу, как мы смогли бы перебросить на Олу военный флот, даже если бы нам удалось его построить и обеспечить экипажами.
– Ну, во-первых, военный флот может быть не только морским, – губы адмирала искривились в легкой усмешке, – а и воздушным, и – пусть для нас это звучит необычно – заатмосферным, то есть пустотным. Причем пустотный можно сделать куда более могучим, чем любой морской, ибо там, как я сумел выяснить, несколько проще с развесовкой, прочностными характеристиками и многим другим. Хотя, конечно, присутствуют и свои трудности. Например, непременная герметичность всей конструкции. Да и морской флот тоже можно доставить на Олу. Технологии киольской цивилизации это позволяют. Но я отказался и от морского, и от воздушного флота… Понимаете почему?
Все трое кивнули, а Банг еще и буркнул:
– Матросов-то где взять?
Адмирал отрицательно качнул головой:
– Это, конечно, проблема, но я отказался от флотов не из-за нее. И не оттого, что я не знаю, каким вооружением и системами защиты обладает наш противник, без чего строить любой флот бессмысленно. Просто… подумайте, кто бы позволил мне построить здесь, на Киоле, боевые  корабли? – Ямамото обвел товарищей печальным взглядом и продолжил: – Все, что мы можем, и все, что мы должны сделать здесь, на Киоле, – это отыскать и подготовить киольцев, которые захотят и сумеют начать борьбу за возвращение своей прародины. А также вооружить и оснастить их так, чтобы они смогли выжить на Оле в первое время. И всё. Более ничего нам сделать не удастся.
– То есть мы изначально готовим всего лишь разведывательно-диверсионный отряд? – насупившись произнес Иван.
– Нет, – опять качнул головой адмирал.
Трое землян обменялись недоуменными взглядами и озадаченно уставились на него.
Ямамото улыбнулся:
– Не беспокойтесь, друзья мои, я знаю, где мы наберем армию для освобождения Олы.
– Где? – удивленно произнес Банг. Американская армия отличалась куда более свободными взаимоотношениями, особенно в среде командного состава, к которому принадлежали как сержанты, так и офицеры, так что его реакции всегда были непосредственными. Русский и немец же просто промолчали, ожидая разъяснений.
– На Оле, – спокойно произнес адмирал.
Несколько мгновений его собеседники сидели с озадаченным выражением лица, а потом русский восторженно хлопнул себя по колену.
– Ну Исороку! Ну голова! Ну конечно, эти уроды не смогли бы уничтожить всех, кто жил на планете в момент нападения. Кто-то там непременно остался. И совершенно точно, что жизнь у них в прошедшие со времен Потери сто сорок лет была далеко не сахар. Так что там найдется куда больше людей, которые будут не прочь взять в руки оружие и поквитаться с этими уродами!
Ямамото согласно наклонил голову:
– И не забывайте об Избранных. Полторы сотни тысяч крепких молодых людей тоже являются неплохим резервом.
Скорцени презрительно скривил губы:
– Ну… этих можно сразу списать со счетов.
– А я бы с этим не торопился, – поддержал адмирала Иван. – Вряд ли их просто поубивают. Скорее захватят и запихают во что-нибудь типа ваших концентрационных лагерей…
– Я уже говорил, что никогда не поддерживал эту дурацкую идею, – холодно отозвался майор Скорцени.
Но русский махнул рукой – мол, я не об этом, не окрысивайся.
– А вот как их оттуда вытащить – надо будет подумать, – закончил свою мысль старший лейтенант и взглянул на адмирала: – Значит, мы готовим не бойцов, а инструкторов?
Ямамото кивнул:
– Да, инструкторов. И я согласен с тобой, что оккупанты на Оле скорее попытаются захватить Избранных, чем просто их уничтожить. Я просмотрел множество записей времен Потери и не могу сказать, что захватчики действовали как кровожадные безумцы, старающиеся непременно уничтожить любого, до кого только смогут дотянуться. Обычная военная операция. Просто спланированная и осуществленная с полным пренебрежением к противной стороне. Ну типа того, как ваши власти, сержант, поступали с индейцами. Никакой кровожадности, но если принимается решение, то оно проводится в жизнь всеми возможными способами, начиная с уничтожения бизонов как пищевой базы, следствием чего является вымирание множества племен от голода, и заканчивая прямыми военными операциями, во время которых не щадили ни женщин, ни детей, и бактериологической войной, когда индейцам за их же деньги продавали одеяла, в которые предварительно заворачивали погибших от оспы. А здесь нет необходимости никого уничтожать – они и сами сдадутся. Так что есть шанс, что мы будем иметь на Оле еще несколько десятков тысяч человек кадрового потенциала, из которых к тому же будет уже выбито неприятие насилия. Причем не нами…
Немец и русский обменялись понимающими ухмылками, а Банг проворчал:
– Между прочим, среди моих самых близких друзей были пара арапахо. Их папаши приехали в Нью-Йорк строить небоскребы.
– Не обижайся, Джо, – адмирал примирительно потрепал его по плечу, – у каждой нации, создавшей свою империю, есть и героические, и позорные страницы. Такова жизнь. Мы тоже практически уничтожили своих индейцев. Они назывались айну.
В этот момент дверь отворилась, и в комнату снова вошла Ители. Она всплеснула руками:
– Как это, вы так ничего и не съели? Нет, это просто ужас какой-то! Исороку, так-то ты исполняешь обязанности хозяина дома?!
Адмирал в извиняющемся жесте прижал руки к сердцу…
Когда с едой было покончено и подруга адмирала унесла тарелки, Ямамото спросил:
– А как там наши отпускники?
Трое инструкторов обменялись усмешками.
– Отдыхают, – ухмыляясь во весь рот, проинформировал Банг. – Причем так, как и положено солдатам. Есть уже случаи поломки мебели.
Адмирал усмехнулся. Ну еще бы – год воздержания…
– Но вообще-то я не понимаю, почему вы так настаивали на этом отпуске, – посерьезнев, заметил Скорцени. – Насколько я помню, главным условием успешности проекта мы определили его абсолютную секретность. А эти сорок дней резко увеличивают вероятность нарушения секретности.
– Это так, – сказал адмирал. – Но другого варианта нет. Эти сорок дней решают сразу несколько важных проблем. Во-первых, наши курсанты просто не выдержали бы еще один год нагрузок – в первую очередь психологически. Тем более что для них нагрузки как минимум удвоятся.
Все понимающе кивнули. Курсанты первого набора не только будут исполнять обязанности инструкторов, но еще и осваивать боевое оружие и тактику. До сего момента единственным реальным боевым оружием курсантов был нож, хотя они учились убивать врага любым доступным средством. Но использование более эффективного, чем нож, оружия на этом этапе для них было недоступно. Потому что на первом этапе главным, на что обращалось внимание во время подготовки, являлась перестройка психологии курсантов – менялось не только отношение к насилию, но и вырабатывалось умение преодолевать себя при предельных и даже запредельных физических и психологических нагрузках. Так что, по идее, каждый, кто получил берет с руигатом на кокарде, был способен, будучи десантирован на любом из полюсов в одиночку, самостоятельно выбраться оттуда и прибыть в лагерь в указанный срок, и не на последнем издыхании, а готовым к выполнению любой последующей задачи. При таких учебных нагрузках времени на освоение вооружения практически не оставалось. Впрочем, дело было не только в этом. Просто до последнего момента никакого оружия не существовало, как и, соответственно, тактики его применения. Тактику же во многом определяют возможности оружия, хотя и не они одни. Скажем, особенности вооружения и тактики противника влияют на нее чуть ли не больше, чем возможности собственного оружия. А вот о противнике им только предстояло узнать…
– Во-вторых, курсантам просто необходимо было сравнить себя нынешних и себя прошлых, – продолжил адмирал. – У них должна была появиться уверенность в том, что они действительно стали лучшими на планете – и вовсе не оттого, что научились убивать, а оттого, что стали мужчинами…
И все снова кивнули. Ведь первый признак мужчины отнюдь не болтается у него между ног. Наличие этого признака ничего по большому счету не означает – многим сей предмет не мешает даже заниматься сексом в позиции женщины. Главное, что отличает мужчину, – это умение отвечать за свои слова и преодолевать испытания. Но в райском мирке Киолы к словам относились легкомысленно, а возможностей испытать себя практически не существовало.
– Ну и, в-третьих, та причина, о которой уже знают сами курсанты, также очень важна. Мы должны быть уверены, что люди Киолы действительно готовы заплатить высокую цену, чтобы вернуть свою прародину. Потому что если это не так – мы занимаемся бессмыслицей… Что же касается риска нарушения секретности – это тот риск, которого мы не можем избежать. – Адмирал сделал паузу, вздохнул и закончил: – А через год он вырастет еще в несколько раз.
– Меня другое волнует, – задумчиво произнес старший лейтенант. – А ну как, пока мы здесь готовимся, Избранные уже отправятся на Олу?
– И что? – фыркнул майор. – Тем больше будет времени у ребят на то, чтобы эти бредни о глубокой порочности любого насилия окончательно выветрились у них из головы.
– Да… так-то оно так, – слегка скривился Иван, – но… Представь, как их захват шарахнет по мозгам всей планете. Как бы они совсем не отказались от идеи освобождения Олы.
– И что? – не понял Банг. – Мы же все равно собираемся десантироваться тайно. Адмирал с Бенолем не зря затылки чешут, разрабатывая этот… ну… воздушно-пустотный корабль, который невозможно было бы засечь. Как нам это может помешать-то? Мы ж ни у кого разрешения спрашивать не собираемся.
– Ну… я бы не употреблял слово «невозможно», – мягко отозвался адмирал. – Скорее – «очень затруднительно». Но я понял, что имеет в виду Иван. Да, если Симпоиса наложит такой запрет, мы можем столкнуться с серьезными препятствиями. Дело в том, что это для нас решения Симпоисы не имеют никакого… вернее, не являются абсолютной истиной и приказом, обязательным к исполнению. Для наших же будущих подчиненных, выросших и всю свою сознательную жизнь проживших на Киоле, решения Симпоисы – непреложный закон. Так что если Симпоиса, будучи в шоке от того, что случится с Избранными, категорически запретит приближаться к Оле, то, боюсь, мы заимеем множество проблем как с подчиненными, так и, возможно, с Бенолем.
Трое его собеседников помрачнели, а Банг даже зло пробурчал:
– Черт, сколько ж всякого дерьма вокруг. Нет, я раньше не понимал, насколько мне здорово было в батальоне. Я отвечал всего за десять задниц и за самого себя и считал себя в полном праве материть командование и тупых политиков. А сейчас у меня уже мозги набекрень от всех тех выкрутасов, которые нужно учитывать…
– Но я бы не очень опасался опоздать, – немного успокоил их адмирал. – На Киоле привыкли делать дела неспешно. К тому же Тэра Пламенная известна своей дотошностью. Они планируют вступить в контакт с захватчиками Олы сразу в тридцати точках, поэтому ей нужно подготовить тридцать… – Тут адмирал запнулся, не сразу сообразив, как назвать команды Избранных, собирающиеся танцевать перед захватчиками: подразделения, труппы, коллективы?.. – Короче, тридцать команд, каждая из которых, как объявлено, будет способна отработать на выбор не менее шести основных сценариев. Так что я не думаю, что их подготовка займет еще менее трех-четырех лет. Мы успеем.
– Ну, раз так, тогда нормально, – удовлетворенно кивнул русский. – Но ты держи там руку на пульсе. Уж лучше мы быстренько закруглим программу подготовки и продолжим ее на месте, чем застрянем на Киоле, погрязнув в бесконечных спорах.
И адмирал согласно наклонил голову.

Глава 7

Ликоэль стоял и смотрел на лежащее перед ним тело. Третий. Уже третий. И ничего нельзя сделать, поскольку он мертв окончательно и бесповоротно. Сорвался со скалы, когда пытался спуститься по отвесной стенке, и умер. Причем произошло это не менее полутора часов назад, поэтому никакой регенератор уже не поможет. Ликоэль обернулся и посмотрел на майора Скорцени. Тот угрюмо разглядывал изуродованное при ударе о камни тело.
– Доннерветтер! Если его принести в лагерь, то наши курсанты просто сблюют, а если нет, то следующей же ночью среди них появится еще какой-нибудь идиот, который попытается сбежать и сообщить Симпоисе о тайном кружке извращенцев, получающих удовольствие от безудержного насилия над свободными Деятельными Разумными.
Ликоэль кивнул. Да, все так. И этот третий, скорее всего, появился именно потому, что тела двоих предыдущих они не принесли в лагерь, а закопали неподалеку от тех мест, где нашли. Сто шестьдесят набранных курсантов им просто не поверили. Он вздохнул. Да, в том, что их прошлогодний лагерь располагался на далеком, затерянном в океане острове, были свои преимущества. После того как улетела «капля», им и в голову не могло прийти, что у них есть шанс добраться до Симпоисы – оставалось только терпеть…
– Ладно, пусть блюют, – принял решение командир роты «Рейх». – Сгребите все, что от него осталось, на плащ-палатку – и рысью назад…
В этот лагерь, располагавшийся среди безлюдных диких скал полуострова, не дотягивающего три сотни валэй до Северного полярного круга, их отряд, увеличившийся до ста восьмидесяти пяти человек, прибыл пятнадцать дней назад – после бурной встречи с друзьями, погрузочной суматохи и массы глупых вопросов, просьб и даже требований от озадаченных новичков. Например, человек пять среди них сразу же потребовали себе такие же береты с кокардой-руигатом, на что бывшие инструкторы, нынче именующиеся старшими инструкторами, обменявшись ухмылками, пообещали, что в процессе проводимых Алым Бенолем экспериментов каждый будет иметь возможность получить такой берет. И ведь не сказать, что обманули-то…
Впрочем, все это прошло мимо сознания Ликоэля, потому что он был подавлен расставанием с Интенель. Нет, сначала у них все было просто великолепно. После той невероятной ночи она объявила, что решила вернуться к нему. Первые семь-восемь дней Ликоэль прожил в настоящем блаженстве, он даже забросил свои заказы, поскольку Интенель была невероятна… и не только в постели. Она постоянно была с ним, соглашалась выйти из дома только в его сопровождении, смеялась его шуткам, весело шутила сама и даже пару раз принесла ему стакан с ледяным сэлли. Все стало портиться, когда он, однажды утром вынырнув из многодневного блаженства, тихонько, чтобы не разбудить безмятежно спящую Интенель, добрался до своего рабочего места и запустил программу. Около часа он трудился в одиночестве над заказом, причем, стоит признаться, у него давно так не спорилось дело, как в этот час. А потом послышались легкие шаги, тихо прошелестела распахивающаяся дверь, и в комнате раздался удивленный голос:
– Эй, Ликоэль, как ты можешь заниматься чем-нибудь еще, когда я рядом?
Мастер отвернулся от наброска и взглянул на девушку, широко улыбнувшись. В ее шутке была только доля шутки. Ну действительно, с того момента, как она вернулась к нему, он все время был занят только ею, только ею.
– С добрым утром, Интенель, с добрым утром, любимая. Я рад, что ты уже проснулась. Ты знаешь, с тех пор как ты вернулась, я просто купаюсь в счастье… И сегодня мне захотелось, чтобы и другие увидели, как мне хорошо с тобой, как мы любим друг друга и как мы счастливы вместе. Чтобы они смогли понять это через мою работу. Вот почему я здесь.
Интенель подарила ему обворожительную улыбку – и Ликоэль чуть не задохнулся от счастья. А потом он произнес следующую фразу:
– И я должен успеть сделать это до отъезда.
Именно после нее и началось…
Нет, сначала он даже не догадался об этом. Интенель ни единым жестом не выдала своего неудовольствия – наоборот, она снова обворожительно улыбнулась и спросила: «Принести тебе сэлли?» – и вот ведь удивительно, принесла. А через несколько минут предложила прерваться и пойти вместе позавтракать на морской террасе. После завтрака она увлекла его на прогулку, затем они купались, а когда вечером он попытался пойти поработать, Интенель поймала его за руку и наградила таким страстным поцелуем, что мысли о работе напрочь вылетели у него из головы. О боги, никогда они не любили друг друга так, как в эти дни…
Следующие несколько дней поработать ему удавалось только утром, урывками. Впрочем, эти утренние часы были необычайно плодотворными – Ликоэль был переполнен счастьем и просто жаждал делиться этим счастьем со всем белым светом. Но Интенель почему-то стала просыпаться довольно рано и, появившись в комнате, быстро утаскивала его куда-нибудь подальше от рабочего места. А через несколько дней и вовсе уговорила его прошвырнуться по всему побережью. Он согласился, потому что необычайное вдохновение, охватившее его после возвращения в его жизнь Интенель, привело к тому, что та работа, которую он обычно делал за полгода, на этот раз была выполнена за несколько утренних часов. Впрочем, двум заказчикам пришлось отказать, потому что их собственное настроение совсем не совпадало с настроением мастера. Одному хотелось, чтобы новый облик демонстрировал всем его неизбывную печаль, а второму требовалось напомнить окружающим о бренности жизни и неизбежности ухода к богам. Но это у Ликоэля в его нынешнем состоянии никак не получалось.
Десять дней путешествия, с одной стороны, были по-настоящему феерическими, а с другой – после них он почему-то ощутил себя не отдохнувшим, а разбитым. Никогда еще Интенель не была такой нежной и страстной, такой терпеливой и податливой, как в эти десять дней. Ликоэль просто растворился в своей любви, напрочь позабыв о руигате, берет с которым теперь валялся где-то в доме… Но вот вечерами отчего-то он чувствовал себя странно. Ему хотелось одновременно и орать от любви, и плакать, и страдать, и радоваться. Причем настроение у него менялось очень быстро. Вот еще мгновение назад он вроде как млел от счастья, а сейчас на глаза сами собой наворачиваются слезы, но стоит только проходящей мимо Интенель ласково провести по его щеке тонкими нервными пальцами, как сердце уже трепещет от восторга. Сильнее всего он испугался, когда, проснувшись однажды рано утром (в последнее время Ликоэль просыпался часто, и ночами, и утром, и долго лежал, плача, то от невыразимого счастья, от того, что она  с ним, то от неизбывной жалости к себе, когда представлял, что она  когда-нибудь может от него уйти), случайно заметил, что вытянутая вперед рука мелко дрожит. Утром?! Что же с ним происходит?!! Он несколько мгновений лежал, охваченный ужасом от того, что с ним творится нечто непонятное, а потом осторожно выбрался из-под обнявшей его во сне Интенель и поплелся в комнату, где был установлен его терминал. К рабочему месту он не подходил уже двенадцать дней, да и вообще с момента отъезда в путешествие ни разу не появился в этой комнате даже по возвращении, как будто работа теперь для него ничего не значила. Вот и сейчас тоже он направился первым делом не к терминалу, а к «кубу».
Для Ликоэля, как и для любого киольца, все проблемы, связанные со здоровьем, обычно решались через «куб». Если с тобой творилось что-то не то, достаточно было заказать «кубу» любое блюдо, задав не все, а лишь основные параметры, и в тот момент, когда твоя рука оказывалась в области доставки, анализаторы «куба» производили экспресс-анализ состояния организма, мгновенно ставили диагноз, разрабатывали стратегию лечения и за то время, пока пальцы смыкались вокруг стакана или тарелки с заказанным продуктом, добавляли в приготовленное блюдо точно рассчитанный набор про– и гипербиотиков вкупе со всем необходимым для их доставки и использования наноинструментарием. Так что когда потребитель извлекал заказанное из «куба», в пище уже имелся весь набор средств для приведения организма в идеальное состояние. Исключение составляли лишь продукты с жестко заданной рецептурой, например тот сэлли, который был настроен выдавать его «куб» всякий раз, если в приемной зоне появлялась рука, а параметры желаемого блюда или напитка не были заданы…
Ликоэль заказал «кубу» воду. Обыкновенную воду. И одним глотком осушил появившийся в области доставки стакан. Первые несколько мгновений ничего не происходило, затем где-то в районе паха зародилась теплая волна, медленно, но неуклонно начавшая распространяться по всему телу – вниз, по ногам, и вверх, по животу и груди. И почти одновременно Ликоэль почувствовал, что его развезло… Такое он впервые испытал, когда трое инструкторов пригласили его и остальных Вооруженных, как они выразились, «отметить появление на этой планетке еще одного настоящего мужика». Это произошло вечером того же дня, когда ему вручили боевой нож. Тогда Ликоэль едва не сблеванул, хватив жуткого, вонючего и жгущего нёбо и язык напитка, который инструктор сержант Банг назвал «вполне приличный бурбон». Впрочем, это случилось (вернее, чуть не случилось) только в первый раз и во многом от неожиданности – ну не приходилось ни ему, ни кому бы то ни было из остальных киольцев до сего момента глотать столь тошнотворное пойло… Все остальные «разы» он свой глоток принимал как и подобает бойцу, принадлежащему к касте Вооруженных. Так вот, именно тогда он и поймал это ощущение осоловелости, которому еще не знал названия, – спустя некоторое время мастер этак поплыл, глупо заулыбался, притих, и инструктор старший лейтенант Воробьев впервые за все время дружески  хлопнул его по плечу и насмешливо объявил: «Ну, осоловел парень. Совсем развезло с непривычки-то…»
Однако сейчас Ликоэль не почувствовал того обжигающего вкуса «вполне приличного бурбона». Значит, диагностическая система «куба» своими способами пыталась привести его в то же состояние, в которое приводил «вполне приличный бурбон». И это означало, что, вспомнив рассказы про лечебные эффекты того пойла, он сможет прикинуть, что с ним происходит сейчас. Но голова работала слабо, что, впрочем, полностью соответствовало, так сказать, типичной клинической картине. Поэтому мастер заказал себе еще один стакан воды, на всякий случай, и, выхлебав его, вернулся в спальню, где рухнул рядом с Интенель и забылся тяжелым сном.
Проснулся он поздно – уже один – и несколько мгновений лежал, удивляясь, почему это его сегодня утром не колбасит так, как обычно, то есть ему совершенно не хочется рыдать от восторга и его не охватывает тоска от того, что в этот миг Интенель нет рядом с ним. А затем внезапно вспомнил все, что с ним случилось ранним утром, и торопливо, с некоторым испугом, вытянул вперед руку. На этот раз рука не дрожала. Ликоэль некоторое время, затаив дыхание, разглядывал ее и так, и эдак, потом облегченно выдохнул и, закинув руку за голову, уставился в потолок, принявшись вспоминать, что ему известно о лечебных свойствах жуткого пойла. Согревающее? Да, но он явно не чувствовал себя замерзшим. Антистресс? Тут уже у Ликоэля особенной уверенности не было. Еще недавно он, как любой житель Киолы, совершенно не разбирался в медицине – даже на примитивном уровне. Зачем? Все негативные изменения организма устранялись «кубами», травматизма из-за наличия защитной сферы практически не существовало, а если случалось нечто экстраординарное, то под рукой всегда был широкий набор медицинского оборудования до регенераторов включительно. Но год на острове очень сильно продвинул его в этой области. В первую очередь потому, что личные защитные сферы там были отключены и всем курсантам пришлось на практике научиться фиксировать переломы, вправлять вывихи и справляться с переохлаждением организма. Ну и, конечно, с посттравматическим шоком, истерикой и еще доброй дюжиной, так сказать, боевых и пограничных психических расстройств. Так что кое-какие, пусть и примитивные, прикидки можно было сделать… Поразмыслив, Ликоэль пришел к выводу, что более всего это состояние напоминает ему то, что инструктор майор Скорцени на занятиях по психологической подготовке называл «состоянием нервного истощения» и объяснял, что оно часто наступает у солдат, вынужденных долго вести интенсивные боевые действия в тяжелых условиях и под угрозой поражения, например в окружении или при отступлении. А вот сержант Банг, хохотнув, тогда добавил: «Ага, а также если баба мужика решит до ручки довести…» Поскольку тяжелых боев в окружении или при отступлении Ликоэль в последнее время не вел, наиболее предпочтительным выглядел вариант инструктора сержанта Банга…
Мастер несколько мгновений лежал, недоумевая, отчего столь вопиющее предположение не вызывает у него приступа яростного неприятия, но затем где-то внутри него глухо шевельнулся, казалось, напрочь похороненный под неисчислимыми пластами восторга, умиления и любви руигат… и в его голову пришел следующий вопрос: почему, если это действительно было нервное расстройство, он дошел до такого состояния? И тотчас память подсказала ответ. С того момента, как Интенель вернулась к нему… то есть нет, скорее, с того момента, как он сказал, что должен доделать работу до своего отъезда, он ни разу не подошел к «кубу». Всё, даже его любимый ледяной сэлли, ему приносила Интенель…
Когда появилась Интенель, мастер уже почти успокоился и сидел за терминалом, внося последние штрихи в заказанную работу. Все основное он сделал еще до путешествия по побережью, остались только технические детали, которые как раз наиболее подходили к его нынешнему настроению. Если бы он продолжал пребывать в восторженно-вдохновенном состоянии, то, скорее всего, постоянно отвлекался бы на какие-нибудь переделки, а сейчас просто скрупулезно заносил в план-задание для «цилиндра» требуемую номенклатуру тканей, покрытий и пленок.
– Привет, милый, – явно довольная чем-то, проворковала Интенель. – Ну ты сегодня и разоспался – я не смогла тебя разбудить.
Ликоэль ответил улыбкой, которая, впрочем, была ею проигнорирована. Девушка проследовала через весь зал и остановилась у отражающей голоповерхности, оценивающе разглядывая себя. И руигат внутри мастера шевельнулся еще раз. Но тут Интенель удовлетворенно кивнула и, оторвавшись от собственного отражения, подскочила к «кубу».
– Хочешь сэлли, милый?
Ликоэль даже не успел ничего ответить, как она метнулась к нему, протягивая стакан с его любимым напитком. Мастер автоматически взял стакан, машинально отхлебнул, и в то же мгновение Интенель гибко скользнула к нему на колени.
– Милый, – проворковала она, – я раздобыла два приглашения на выступление Избранных, они показывают свою новую программу. Ты рад?
И Ликоэль почувствовал, как внутри снова поднимается волна счастья, заметно подкрепленного раскаянием. Какие глупости ему тут лезут в голову! Интенель его любит, она с ним, а он напридумывал себе невесть что… Он одним глотком допил сэлли, отставил стакан и сжал любимую в объятиях…
Вечером, когда мастер уже одевался, ему опять пришли на ум мысли, которые взбудоражили его сегодня утром. Ликоэль замер, бросил взгляд на уже расправившийся ковеоль, с которого они с Интенель не вставали почти три часа, о чем теперь напоминали только четыре стакана из-под сэлли, сиротливо стоящие у края ковеоля, и нахмурился. О боги, какая же ерунда мерещится человеку, когда он болен! Слава богам, что он не успел обидеть Интенель каким-нибудь дурацким вопросом. Вернее, не богам, а самой Интенель, потому что именно она не дала ему возможности совершить подобную глупость. А затем его мысли плавно вернулись в русло, в котором текли все предыдущие дни, то есть снова взяли курс на поиск аргументов по поводу того, что он вовсе и не обязан куда-то ехать. Почему бы остальным… этим… как их?.. ах да, «руигатам» не обойтись без него? Он имеет полное, подтвержденное всеми законами и традициями Киолы право устроить собственную жизнь так, как ему пожелается. К тому же он ведь всего лишь один из двух с половиной десятков. Ну что так уж особенно изменится, если число инструкторов уменьшится на единицу? Ничего же существенного не произойдет… Нет, свой голос за то, что Потерю надобно вернуть, даже и таким способом, он отдать готов. И если кто его спросит, он непременно поддержит все усилия иномирян и своих товарищей по возвращению Потери. Устно. Если спросят. Но каждый же имеет право на свою гармонию, и почему он, мастер по внешнему облику, должен… Тут размышления Ликоэля обычно прерывались – иногда появившейся Интенель, которая в последнее время не оставляла его надолго, и в таких случаях мастера охватывала волна любви и восторга, а иногда им самим, потому что дальнейшие рассуждения о том, что и кому он должен и на что он имеет непреложное право, почему-то начинали вызывать у него некое чувство гадливости… ну, как будто он засунул руку в собственное дерьмо, затем старательно извозил в нем какую-нибудь драпировку, а теперь объясняет всем, что это не испорченная тряпка, а наоборот, эксклюзивный, экстрамодный и просто взрывающий устаревшие представления метод самовыражения…
Но в этот раз Интенель еще была занята своим туалетом, а с мастером произошло нечто, помешавшее ему прервать размышления обычным образом. Когда он, заканчивая облачение, полез рукой в дальний угол блока, в котором держал аксессуары и который у него отобрала Интенель, забив своими побрякушками… наткнулся на что-то острое. В первый момент мастер дернул рукой, не понимая, чем это он мог так уколоться. Потом вспомнил, что этот блок занят вещами Интенель, которая сейчас готовится к появлению на публике, принимая паровую ванну в купальне, и слегка смутился от того, что чуть было не начал рыться в вещах любимой. Но затем ему пришло в голову, что ведь и Интенель может так же уколоться. Эта мысль обдала его таким страхом, что он тут же сунулся в блок – и с изумлением обнаружил, что укололся он о кокарду скомканного и засунутого в самый дальний угол собственного берета. Ликоэль несколько мгновений недоуменно пялился на неизвестно как попавший сюда берет, а услышав голос Интенель – она выбралась из купальни, что-то напевая себе под нос, – поспешно сунул берет под легкую тунику, в которую только что облачился. Почему он сделал так, мастер поначалу и сам не понял. Возможно, потому, что берет был скомкан так тщательно, будто его специально спрятали.
– О, милый, ты уже готов? – проворковала Интенель, входя в комнату. – Или я помешала тебе окончательно оформиться в знаменитом стиле Ликоэля?
Мастер поспешно улыбнулся:
– Ну как ты можешь мне помешать, любимая? Я уже готов.
Интенель окинула его оценивающим взглядом:
– Точно? Я бы этого не сказала. Не хватает какого-нибудь шикарного завершающего штриха. Ну подумай, милый. Я бы хотела, чтобы сегодня ты выглядел ошеломляюще. Там будут многие, перед которыми мне хотелось бы похвастаться сногсшибательным кавалером.
У Ликоэля из головы тут же вылетел берет, который он собирался тихонько переложить куда-нибудь, когда Интенель отвернется, и он, наморщив лоб, уставился на себя в отражающую голоповерхность, прикидывая, какой ему изобразить завершающий штрих.
– А если… вот так? – спросил он, накидывая на себя ярко-алую драпировку и закалывая ее на плече изумрудно-зеленой брошью как раз под цвет глаз Интенель.
– Великолепно, милый, – нежно выдохнула Интенель и, повернувшись к нему узкой, нервной спиной, вытянула из шкафа только вчера изготовленную им прикинталь из тончайших нитей пленеля (идея использования этого материала у него появилась, когда он вспомнил, как курсант из отделения «Рейх» пробрался через заросли колючего кустарника), а затем одним изящным движением облачилась в нее.
Ликоэль почувствовал, как у него снова нестерпимо загорелось в паху, и счастливо вздохнул. Она – его. Его! И все остальное – не важно…
До амфитеатра, где должно было состояться выступление Избранных, они добрались на роскошном двадцатиместном «овале» – их подвез знакомый Интенель, который, как выяснилось, и обеспечил приглашения. Когда они усаживались в салоне, Ликоэль заметил, каким взглядом благодетель наградил поцеловавшую его в щеку Интенель, и у него мгновенно испортилось настроение. Но Интенель тут же скорчила дурашливую гримаску, погладила его по руке, и мастер так же мгновенно вернулся в прежнее блаженное состояние. В конце концов, какое ему дело до этого знакомого Интенель? Она же не с ним, а с Ликоэлем! К тому же в салоне, кроме них, уже находились пять человек, двое мужчин и три женщины, причем две из них сидели на диванчике рядом с хозяином «овала» и обе наградили подругу мастера очень неприязненными взглядами.
Выгрузившись из «овала», они поднялись на самый верх и разместились на одной из немногочисленных открытых террас – знакомый Интенель важно сообщил, что это лучшее место для просмотра, поскольку располагается прямо на пересечении нескольких запланированных воздушных вихрей, являющихся главной изюминкой представления.
– О, Темлин, – восторженно выдохнула одна из подружек хозяина «овала», – ты всегда умеешь добиться для себя самого лучшего!
– Да, это так, – с несколько забавной, на взгляд Ликоэля, важностью кивнул знакомый Интенель. – У меня вообще очень простые жизненные принципы: я люблю все самое лучшее.
Ликоэль наклонился к уху Интенель:
– А кто такой этот Темлин?
– Мой знакомый, – с легкой заминкой отозвалась Интенель. – Я познакомилась с ним после того, как… ну, недавно. Он один из ближайших помощников Желтого Влима.
Ликоэль автоматически кивнул, с трудом сдержав себя, чтобы не отреагировать на взгляд, который его Интенель бросила на этого Темлина, когда мастер повернулся к ней, чтобы задать вопрос. Он поймал этот взгляд только на мгновение, мельком, но ему было достаточно. О боги, что же это такое?! У Интенель новый любовник?! Но когда? Она же все время была с ним… И ни разу за все то время, что Интенель была с ним, она не сделала ни намека на то, что хочет расстаться…
В этот момент толпы народа, заполнившего амфитеатр, восторженно взвыли, Ликоэль отвернулся от Интенель и уставился на арену, на которую упругим, танцующим шагом выходили Избранные.
– Ах, они такие душки! – с восторженным придыханием простонала одна из приятельниц Темлина.
Представление действительно оказалось великолепным. Уже через несколько минут после начала Ликоэль начисто забыл обо всех своих переживаниях, завороженно глядя в чашу амфитеатра, где разворачивалось феерическое действо. Трибуны стонали и плакали, и верхняя терраса отнюдь не была исключением. Уже в середине представления, когда по ним прошелся первый вал воздушных вихрей и разноцветных дымов, после которого Ликоэль почувствовал на губах и языке соленый привкус моря, на его глаза навернулись слезы. Впрочем, почти со всеми зрителями происходило то же самое, а одна из женщин, прилетевших с Темлином, вообще уже рыдала навзрыд. И только знакомый Интенель отчего-то сидел надутый и важный, как будто это не Избранные, а он сам сумел так глубоко затронуть чувства людей, пришедших посмотреть представление. Мастер бросил на него неприязненный взгляд; машинально протянув руку, вызвал ближайший «куб» и выудил из него стакан сэлли. Он сделал глоток, другой, затем сунул стакан обратно в «куб», где тот, как обычно, должен был мгновенно утилизироваться, и… тут его снова накрыла та самая утренняя осоловелость. Ликоэль, вслушиваясь в свои ощущения, хрипло вздохнул. Это что же, значит, одной порции лечения для него оказалось недостаточно? Или… или с ним что-то сделали еще раз? Но кто?! Мастер замер, ошеломленный наиболее вероятным предположением, но тут налетела вторая волна запахов, так что всех, кто находился на террасе, подхватил вихрь эмоций, смывших все остальное. Ликоэль почувствовал, что ему внезапно стало трудно дышать… и тут послышался знакомый голос:
– А ведь у них и правда может получиться, адмирал! Меня так вообще пробрало до печенок…
Ликоэль быстро обернулся. На террасе, чуть выше, рядышком сидели трое инструкторов и еще двое: невысокий щуплый мужчина с интересным, довольно узким разрезом глаз (мастер вспомнил его – четвертый ассистент в иуэле Беноля), и миловидная миниатюрная женщина.
– О, Ликоэль, привет! – взмахнул рукой старший лейтенант Воробьев. – Рад тебя видеть. Как отдыхается, Вооруженный?
И в этот момент заваленный ворохом бурных, но во многом мусорных эмоций руигат окончательно проснулся и, встряхнувшись после долгого сна, посмотрел на мир глазами мастера.
– Отлично, инструктор, – улыбнулся Ликоэль. – Рад вас видеть.
– Я тоже, – добродушно хохотнул Иван и, толкнув локтем соседа, сказал: – Вот тебе и ответ, Банг. Пока смотришь – пробирает. А найдется какой сержант или там фельдфебель, рявкнет команду – тут-то все и пройдет. А уж затем… – Он махнул рукой.
– Кто это такие? – дернув Ликоэля за рукав, удивленно спросила Интенель.
Мастер улыбнулся ей:
– Друзья. Мы… некоторое время работали вместе. И скоро будем опять.
Ему показалось, или Интенель действительно вздрогнула и больно стиснула его руку в районе плеча? Но руигат уже не спал, поэтому Ликоэль рефлекторно напряг бицепс, как он научился делать для того, чтобы воспрепятствовать противнику нажимом на ключевую точку вызвать мышечный спазм.
– Прости дорогой, – тут же раздался шепот Интенель.
– За что? – удивился Ликоэль, обнимая ее за плечи.
– Ну… я сделала тебе больно…
А у Ликоэля в памяти возникли тренировочные схватки, во время которых выработался этот рефлекс, и он рассмеялся:
– Нет, что ты, ничуть.
Домой они вернулись все на том же «овале». Ликоэль успел переброситься с инструкторами несколькими фразами, которые, впрочем, звучали очень интригующе. Например, по поводу того, что им теперь предстоит стать по-настоящему Вооруженными и что они лишь теперь поймут, что такое серьезное оружие. И за все это время ему ни разу не пришло в голову сообщить им, что он вообще-то собирается тут строить личную гармонию с Интенель и не намерен возвращаться. Так что, когда инструктор старший лейтенант Воробьев, командир отделения «Советский Союз», стиснув его руку, спросил: «Ну так что, до скорой встречи?» – Ликоэль кивнул: «Конечно!»
Всю дорогу до дома Интенель напряженно молчала, а когда они выгрузились из «овала», даже демонстративно одарила Темлина весьма жарким поцелуем, чем еще раз вызвала бешеные взгляды остальных женщин. Но Ликоэль никак не отреагировал, поскольку проснувшийся руигат внутри него лишь усмехнулся: все ужимки и прыжки этой самки были для старого хищника абсолютно понятны. Однако же Ликоэль все равно продолжал любить эту женщину…
Едва они вошли в дом, Интенель спросила:
– Не хочешь сэлли?
Ликоэль отрицательно качнул головой:
– Нет, спасибо.
Она сделала удивленные глаза:
– Даже от меня?
Мастер молча обнял и поцеловал ее, но Интенель тут же вывернулась из его объятий и твердо заявила:
– Сначала – сэлли!
– Хорошо, – уступил Ликоэль, делая шаг к «кубу». – Только я принесу сэлли сам.
– Нет! – испуганно вскричала Интенель и осеклась.
И уже не мастер, а руигат, до сего момента глазами Ликоэля насмешливо наблюдавший за ними обоими, тихо спросил:
– А почему нет? Что не так с сэлли, который выдает мой «куб»?
Интенель сжалась, будто от удара, и несколько мгновений испуганно смотрела на него, а потом с вызовом вздернула подбородок и отчаянно выкрикнула:
– Все равно ты – мой, только мой, понятно?! И никто и никогда не сможет это изменить! – После чего, обдав мастера вихрем взметнувшихся волос, вылетела из комнаты.
Ликоэля бросило вслед за ней, но зазвучавший внутри предупредительный рык руигата удержал его на месте. Спустя несколько минут, когда над его домом, чуть не протаранив крышу, пронесся одинокий «ковш», Ликоэль вскинул голову, проводил его тоскливым взглядом, а затем сунул руку под тунику и, вытащив из-под нее берет, решительно натянул его на голову…

* * *

До лагеря они добрались с телом беглеца перед самым рассветом. Командир роты «Советский Союз», инструктор старший лейтенант Воробьев, в эту ночь являвшийся старшим оперативным начальником по гарнизону, встретил их у ограждения (легкий заборчик высотой в пол-локтя, способный лишь обозначать границу) и, молча заглянув в плащ-палатку, коротко приказал:
– Дежурный – подъем!
Алкор, инструктор первого отделения роты «Рейх», бросил руку к виску и, развернувшись к стоявшему под караульным грибком курсанту, приказал:
– Подъем!
Курсант глубоко вдохнул и, выпучив глаза, отчаянно заорал:
– Па-адъё-ом!!!
Спустя несколько минут сто восемьдесят человек выстроились с трех сторон утоптанного голыми ступнями курсантов и башмаками инструкторов плаца. Майор Скорцени, носивший звание начальника лагерных сборов, хотя по наблюдениям Ликоэля все три инструктора друг с другом были на равных, вышел в центр и, сдернув с изуродованных останков беглеца тонкий кусок пленеля, взревел на весь плац:
– Курсанты! Пятнадцать дней назад, когда мы только что высадились среди этих скал, я объявил всем и каждому, что возможности выбраться отсюда иным способом, кроме как по воздуху, – нет. Двое из вас тогда не поверили этому и попытались удрать. Они погибли, но некоторые мне опять не поверили. Поэтому сегодня нашелся еще один умник. Его мы решили принести в лагерь… – Майор сделал паузу и, обведя строй тяжелым взглядом, коротко приказал: – Инструктора, слева, в колонну по одному, поотделенно, к телу!
– Первое отделение, в колонну по одному, за мной – марш! – рявкнул Алкор, двинувшись к центру плаца.
Семеро курсантов, испуганно озираясь и стараясь не смотреть на лежащие на плащ-палатке останки, поспешно двинулись за ним. Но то, что лежало на плащ-палатке, просто не могло оставить их равнодушными. И большинство, как и ожидалось, продемонстрировали глубину своего потрясения, опорожнив желудки. Впрочем, они делали это на ходу, поскольку единственное, чему успели научиться курсанты за прошедшие пятнадцать дней, – любую команду инструктора необходимо исполнять беспрекословно, точно и в срок…
Однако когда мимо останков прошли уже почти девять десятых всего личного состава, установленный порядок ознакомления с результатами неудачного побега внезапно был нарушен. Один из курсантов, подойдя к плащ-палатке, рухнул на колени и придушенно просипел:
– О боги, Нитуэль… но как же… что же я скажу сестре?!
– Так, сопли потом, – прорычал майор, – двигай ногами, курсант, шустрее.
Стоящий на коленях судорожно всхлипнул и повернул к старшему инструктору перекошенное ненавистью лицо.
– Вы… – Он вскочил на ноги. – Вы убийцы, убийцы, убийцы! Вы… – Он задрожал, закрутил головой, а затем метнулся к краю плаца и схватил валявшийся там массивный булыжник.
Командовавший его отделением Шинталь, Вооруженный из бывшего отделения «Америка», получивший свой боевой нож всего через неделю после того, как Вооруженным стал Ликоэль, рванулся было парню наперерез. Но майор Скорцени резко вскинул руку, воспрещая Шинталю останавливать подчиненного. И курсант бросился на майора, воздев над головой камень, остервенело крича:
– А-а-а-а-а!..
Майор стоял неподвижно до последней секунды, а в тот момент, когда массивный булыжник уже готов был обрушиться на его череп, чуть качнулся в сторону, присел и легким хлопком подбил нападающего под локоть. Парня повело в сторону, и он пробежал мимо, уронив булыжник и едва не упав. Но это его не остановило. Он развернулся и, уже не обращая внимания на булыжник, снова кинулся на майора.
Ликоэль наблюдал за этими неуклюжими попытками с едва заметной усмешкой, которая, впрочем, была горькой. Он понимал чувства курсанта, только что потерявшего кого-то близкого, но против майора Скорцени у киольца не было никаких шансов. Вообще. Да что там у него – шансов не было даже у сотни таких, как он. Более того, сейчас никто не мог исключить появления на плацу еще одного трупа. А ну как начальник лагерных сборов решит, что для лучшего мотивирования курсантов следует на их глазах голыми руками убить одного из них?..
Когда третья атака закончилась ничем, нападающий, задыхаясь, остановился и, повернувшись к курсантам, которые за время его безуспешных атак сломали строй и испуганно сбились в кучку, со слезами в голосе прокричал:
– Ну что же вы?! Они же убьют нас всех!
Пару мгновений после его отчаянного выкрика над плацем стояла тишина, а затем уже несколько человек отчаянно заорали:
– А-а-аа!.. – И бросились на помощь товарищу.
Но вместо удивления или ярости на украшенной шрамом роже майора проступило удовлетворение, и он прорычал:
– Инструктора-командиры четных отделений – к дальнему краю плаца, бегом! Остальным – работать не в контакте.
И сразу после этого Ликоэль качнулся вбок, уходя от удара суковатой палки, которой его попытался огреть кто-то из курсантов, затем пришлось присесть, отскочить, еще раз качнуться, но уже назад. А когда Ликоэль, уходя от очередного воодушевленного, но крайне неловкого удара, упал и откатился в сторону, над плацем разнесся рев майора:
– Инструктора – жесткий контакт!
И тотчас с середины плаца послышались хруст ломаемой кости и визг. Ликоэль развернулся, перехватил медленный и неуклюжий замах (неуклюжесть коего была во многом вызвана тем, что курсант избрал в качестве оружия излишне тяжелый камень) и резким движением сломал нападающему кисть, на следующем шаге точно попал ногой очередному нападающему в пах, а с третьим шагом перехватил на болевой занесенную для удара руку и вывернул ее в локтевом суставе. После чего нападающие кончились. Причем, судя по тишине, установившейся на плацу и нарушаемой только мучительными стонами травмированных курсантов, не только у него.
– Становись, – негромко, в отличие от прошлых команд, приказал майор.
Курсанты, большинство из которых, в том числе невредимые, валялись на земле, зашевелились, и некоторые потянулись к своим местам на линии построения. Но около трех десятков раненых остались лежать, подвывая и плача.
– А вам что, особое приглашение нужно? – вкрадчиво поинтересовался у одного из таких нарисовавшийся рядом инструктор сержант Банг.
– О-о, пожалуйста, пожалуйста… мне нужна помощь! – умоляюще простонал тот, к кому он обратился.
– Ну, это пожалуйста, – хмыкнул Банг и, подняв ногу, опустил ее на сломанный сустав.
– Аа-а-а! – заверещал киолец.
Банг пошевелил ступней, как неким музыкальным инструментом, меняя высоту и тембр визга, потом убрал ногу и участливо спросил:
– Ну как, теперь ты можешь встать в строй, или мне помочь тебе еще раз?
– Вы не люди, – размазывая слезы, прохрипел киолец, – вы чудовища! Я…
Банг угрожающе поднял ногу, и лежавший, запнувшись, принялся торопливо подниматься, оберегая сломанную руку и помогая себе здоровой.
– Значит, так, – разнесся над плацем голос старшего лейтенанта Воробьева, когда наконец образовалось некое подобие строя. – Вы все только что на своей шкуре убедились, что в вашей жизни может сложиться ситуация, разрешить которую удастся только насилием. И… вы попытались это сделать. Но как всем теперь должно стать ясно, насилие насилию рознь. Гнев, ненависть, жажда убить на самом деле не значат ничего  для того, кто умеет контролировать свою способность к насилию и кто знает, как осуществлять  это насилие жестко и эффективно. – Он сделал паузу, а затем закончил: – Вот этому мы вас здесь и будем учить. До тех пор пока вы не станете в этом равными нам. И не сможете нас прикончить. Если захотите…
Ликоэль слушал его слова с едва заметной усмешкой. Все точно так, как было с ними. Даже слова во многом те же. И эти ребята, что стоят сейчас в подобии строя (ведь не менее трети ранены или крепко избиты), только что получили очень сильную мотивацию учиться всему тому, что им будут преподавать. Куда более сильную, чем если бы им сразу рассказали красивую и, в общем, правдивую историю о захватчиках и Потере. Нет, их инструкторы не врали. Никогда. Но сказанная ими правда всегда работала на их цели. А если какая-то часть правды была бесполезна либо работала против этой цели, она просто не озвучивалась. Вот и сейчас они не сказали всего… Они действительно будут их учить. Год. И далее. Но Ликоэль сомневался, что кто-нибудь из их учеников, даже бойцы первого призыва, уже прошедшие первую ступень жесткой и жестокой школы, когда-нибудь смогут кого-то из них прикончить. Ибо если все их ученики имели шанс стать настоящими «руигатами», то сами инструкторы, похоже, были из тех, благодаря кому руигаты исчезли с лица этого мира…

Глава 8

Этот склон горы был пустынен. Тройка передового охранения, двигавшегося впереди основной колонны роты «Америка», прежде чем подать команду на продолжение движения, осмотрела его очень внимательно и ничего подозрительного не заметила. Так что куцая колонна роты, в два с лишним десятка человек, которые остались в строю после третьего дня тактических учений, повинуясь сигналу старшего дозора, усталым, но все еще довольно шустрым бегом втянулась в небольшую ложбину. Ликоэль, бежавший в голове колонны, поскольку с сегодняшнего утра он был назначен стажером командира роты, сам не понял, что именно послужило причиной того, что он насторожился. Может быть, что-то услышал, может, интуитивно, так сказать, глазом мастера, заметил какое-нибудь несоответствие, а может, кто-то из залегших в засаде просто шевельнулся. Хотя, конечно, последнее было из области фантастики, при их-то подготовке… Впрочем, это было не важно. Важным оказалось лишь то, что он насторожился и за какую-то долю секунды до того, как командовавший засадой поднял бойцов в атаку, успел вскинуть руку, подавая сигнал «внимание», а затем, вырвав из ножен клинок, резким движением послал в атаку своих курсантов. И это означало, что засада противника провалилась…
Тридцать один боец роты «Рейх» выметнулся из нор, прикрытых сверху накидками из флегматизированного пленеля и засыпанных пылью и мелкими камнями до состояния неотличимости от окружающей почвы, едва бойцы роты «Америка» успели сделать пару шагов вверх по склону. В принципе, если бы засада сработала, у остатков роты «Америка» не было бы ни единого шанса. Не говоря уж о почти тридцатипроцентном численном превосходстве, рейховцы были разбиты на три сильных отряда, создающие на направлениях атаки уже более чем двойное превосходство. А тонкая, растянутая цепочка бегущей след в след роты «Америка» была не способна мгновенно стянуться к точкам атаки. Так что к тому моменту, как в бой вступят все наличные силы, соотношение потерь нападающих и подвергшихся нападению должно было еще более сместиться в сторону роты «Рейх». Но все сложилось по-другому…
– Ха! – Шиколек, Вооруженный из второго отделения роты «Америка», резким ударом в подмышечную впадину подколол мчащегося на них первым курсанта роты «Рейх» и тут же обменялся парой быстрых ударов с выскочившим из-за его спины Вооруженным той же роты. Но обмен ударами продолжался недолго. Ликоэль, скользнув к бойцам, аккуратно вонзил нож в печень рейховцу и, поймав на лезвие удар еще одного подоспевшего Вооруженного, выбросил вперед ногу, ударом твердого носа ботинка переломав тому ребра. «Похоже, недавно получил нож, – мелькнула быстрая мысль, – уж слишком им размахивает. Забыл, что говорят старшие инструкторы…» А старшие инструкторы всегда утверждали, что самое главное оружие – это человек. Все остальное – не более чем инструмент в его руке.
Между тем руки и ноги привычно делали свое дело. Удар, еще один, рывок, подсечка, и… острая боль пронзила селезенку. Ликоэль взвыл, опрокидываясь назад, широким замахом наобум полоснул в ту сторону, откуда пришла боль. Особенно никого задеть он не надеялся: удар был нанесен умело и расчетливо, так что скорее всего подколол его один из своих братьев-инструкторов. А эти точно не будут стоять на месте и дожидаться ответной атаки. Удар, отскок – и боец уже кружит около следующего противника. Но, к его удивлению, это оказался не инструктор, а кто-то из молодых, да ранних курсантов, поэтому суматошный удар Ликоля неожиданно достиг цели. Когда он, выгибаясь от боли, рухнул на землю, рядом с ним повалился и доставший его курсант, безуспешно пытаясь удержать кишки, вываливающиеся из его брюха, располосованного лезвием ножа Ликоэля.
Удар о землю отозвался еще более сильной вспышкой боли, едва не потушившей сознание. Но мастер сумел удержаться на грани и окинул схватку затуманенным от боли взглядом. А ведь они, пожалуй, выкарабкались – двадцать три бойца роты «Америка» слитно атаковали первую из групп роты «Рейх», числом в десять человек, и успели до подхода следующей уложить восьмерых противников, потеряв всего троих, то есть сумели не только реализовать локальное численное преимущество, но создать его и на втором этапе. А сейчас, когда к месту схватки подтянулась и третья группа, размен уже был пятнадцать – семь, то есть от существенного численного преимущества, имевшегося у роты «Рейх» на первоначальном этапе, не осталось и следа… Он удовлетворенно хмыкнул и даже попытался выдавить из пересохшего от боли горла что-то вроде боевого клича. Но в этот момент ему врезали босой ступнёй, набравшей каменную твердость за месяцы хождения по камням и почве, а также за сотни тысяч отработанных ударов по деревяшкам, камням, телам и блокам товарищей. Врезали по разрубленной ударом боевого ножа селезенке – и Ликоэль отрубился.
Очнулся он уже в регенераторе. Судя по тому, что он дышал, больше никаких повреждений, кроме того удара в селезенку, не получил… ну, или они не настолько серьезны, иначе капсула регенератора была бы заполнена базисным раствором под завязку. Ликоэль зевнул, потянулся и попытался вспомнить, в который уже раз он оказался в регенераторе. И не смог. Вроде как шестнадцатый… или семнадцатый. Да не все ли равно? Лучше сейчас, пока есть время и никто не отвлекает, оценить, что он сделал не так. Потому что каждая смерть – это его ошибка. Ошибка как бойца или как командира. Впрочем, войны без смертей не бывает. Это любой, кто находился сейчас в радиусе сотни-другой шагов от его регенератора, понимал уже абсолютно точно. Но вот постоянно работать над тем, как уменьшить потери, – первейшая задача командира. Так говорят старшие инструкторы. А эти люди никогда зря воздух не сотрясают…
Мероприятие, именуемое старшими инструкторами «разбором полетов», состоялось спустя всего лишь полтора часа после того, как Ликоэль выбрался из регенератора. Впрочем, к тому моменту регенераторы покинули и остальные «погибшие», коих за время трехдневных учений образовалось девяносто два.
Разбор полетов проводил старший инструктор старший лейтенант Воробьев, по молчаливому согласию считавшийся лучшим тактиком среди наставников. Впрочем, судя по рассказам, которыми старшие инструкторы начали баловать своих учеников из первого потока, ныне назначенных инструкторами новых курсантов, это было объяснимо. Несмотря на то что майор Скорцени имел большую календарную боевую выслугу, а сержант Розенблюм был самым старшим из троих по возрасту, старший лейтенант Воробьев непосредственно участвовал в заметно большем числе боев и специальных операций. Так что среди троих старших инструкторов он обладал самым богатым боевым опытом. Вероятно, вследствие этого отделение, а затем и рота «Советский Союз» заметно чаще выходила победителем из тренировочных схваток. Впрочем, у каждого из старших инструкторов были свои сильные стороны. Возможно, именно поэтому курсантов первого потока при назначении по ротам перетасовали так, чтобы они оказались под началом другого старшего инструктора, а не того, который был командиром их отделения в лагере на острове.
Все время разбора Ликоэль сидел и старательно записывал все, что говорили старшие инструкторы. И делал он это не столько потому, что у него, как и у всех остальных в лагере, не было личного терминала, а потому, что старший лейтенант Воробьев в свое время сказал ему: «Если хочешь действительно разобраться в каком-то деле – обязательно пиши все, что о нем рассказывают». – «Почему? – удивился тогда Ликоэль. – На память я никогда не жаловался». – «Запомнить ты, может быть, и запомнишь неплохо, – пояснил инструктор, – но только далеко не все и не совсем так, поскольку в этом случае будешь использовать лишь слуховую и в очень небольшой степени зрительную память. А вот при записи зрительная память загружается в разы сильнее, да еще и вступает в действие моторная. Так что в этом случае можешь прибавить еще от половины до двух третей того, что ты запомнишь без записи. Согласись, немало. Да и к тому же не только в памяти дело. Просто при записи ты уже производишь начальную сортировку услышанного, то есть как бы сразу включаешь еще и свой аналитический аппарат, чего без записи не происходит. Ну и ко всему прочему, если ты записываешь, то работаешь с материалом как бы параллельно на двух языках – письменном и устном. А они разные, парень, пусть и кажутся на первый взгляд одинаковыми. И если задействованы два языка, это создает такую растяжечку… ну, навроде базы стереотрубы или дальномера, которая позволяет понять про услышанное куда больше, чем в любом другом случае. Уж можешь мне поверить. По себе знаю».
После короткого обсуждения, которое, кстати, включало и объяснение того, что такое стереотруба и дальномер и в чем выигрыш наличия у них этой самой «базы», Ликоэль и принял для себя правило всегда все записывать.
В общем и целом учения были признаны удовлетворительными. Хотя старший лейтенант Воробьев посетовал, что они вылились в достаточно примитивное взаимное «мочилово» без серьезных тактических находок. Впрочем, то, как подразделениями руководили в бою некоторые инструкторы, он оценил немного выше. Так, например, действия Ликоэля в той самой схватке, после которой он попал в регенератор, были оценены как в основном верные, и именно по итогам последней схватки их рота «Америка» была объявлена победителем учений. Впрочем, Ликоэль подозревал, что старший лейтенант Воробьев просто решил чуть придержать своих из роты «Советский Союз», прошедших учения довольно успешно и начавших задирать нос – все-таки к окончанию учений в «Советском Союзе» осталось в строю двенадцать человек. Больше, чем в ротах «Рейх» и «Америка» вместе взятых…
А потом было награждение – оружием. По итогам учений аж сорок три человека из числа курсантов были удостоены чести стать Вооруженными. Инструкторов слегка удивила такая массовость. Но если подходить строго формально – все было честно. Каждый из этих сорока трех заимел свой труп в рукопашной схватке, а у некоторых на счету было и по паре. Просто раньше, во время обучения первого потока, командиры отделений были несколько более придирчивы и очень редко засчитывали трупы в том случае, если и сам победитель спустя некоторое время переходил в эту категорию.
Вечером же, после разбора, старшие инструкторы вызвали к костру шестнадцать инструкторов, которые во время учений исполняли по очереди обязанности командиров рот. Когда все приглашенные четко отрапортовали о том, что они прибыли, майор Скорцени махнул рукой:
– Садитесь… – и после короткой паузы выделил голосом: – Командиры.
Инструкторы замерли, переглянулись и осторожно расселись вокруг костра. Старшие поглядывали на них с легкими усмешками.
– Ну что ж, – начал Банг, когда все разместились, – я думаю, ребята, сегодня у нас есть отличный повод для того, чтобы слегка выпить. Не так ли?
Инструкторы снова переглянулись. До сих пор права глотнуть довольно противного пойла под названием «довольно приличный бурбон», которое старший инструктор Розенблюм изготавливал сам с помощью какого-то странно выглядевшего агрегата и хранил в отдельной канистре, удостаивались только те, кто получал оружие и переходил в разряд или, скорее, касту Вооруженных. И все они считали это еще одним испытанием, в крайнем случае – лечением (поскольку о неких целебных свойствах напитка сержант Розенблюм говорил много). Сейчас же Банг отчего-то выразился так, будто поглощение сего зелья могло считаться удовольствием, а то и наградой. Однако спорить со старшим инструктором никому и в голову не пришло. И все послушно приложились к пущенной по кругу фляге.
– А знаете, ребятки, за что мы пьем? – благодушно спросил Банг, когда фляга вернулась к нему и он сделал из нее глоток куда более добрый, чем все остальные.
– Нет, – не слишком дружно отозвались инструкторы.
– А за то, что среди нас сегодня появились командиры, которым скоро можно будет доверить людей и в настоящем бою, – раздался голос старшего лейтенанта Воробьева, расположившегося чуть в стороне.
Сидевшие вокруг костра инструкторы возбужденно зашевелились, задвигались, обмениваясь удивленно-обрадованными возгласами. Уж чего-чего, а такого заявления никто из них не ожидал. О настоящем бое каждый из них знал только по рассказам старших инструкторов, и он представлялся им сущим адом, чем-то невероятным, непредсказуемым, запредельным, к чему они все здесь готовились, надеясь на то, что их усилий окажется достаточно, чтобы в этом самом будущем бою суметь выжить до того момента, пока не будет исполнена боевая задача. На большее – скажем, не только выполнить задачу, но еще и остаться в живых, – никто не рассчитывал. А как еще расценить ситуацию, при которой любое твое действие, начиная с «дышать» или «бежать», не говоря уж о чем-то более сложном, чревато тем, что тебя убьют. Но при этом тебе надо не просто выжить, но еще и добиться своего, выполнить задачу, которая заключается не только в том, чтобы убить того, кто пытается убить тебя, – это не главное, но еще и в том, чтобы сделать нечто большее – не отступить, удержаться, остановить врага или, наоборот, заставить его отступить, бежать, прятаться и сдаваться. И вот люди, прошедшие через все это, причем не раз и не два, сегодня сказали, что и они, киольцы, тоже способны не только просто выжить в бою, повинуясь приказам, но и…
Трое старших инструкторов весело переглянулись.
– Ну-ну, не очень-то заноситесь, – слегка притушил пыл киольцев майор. – Старший лейтенант Воробьев сказал: «Можно будет», то есть не факт, что обязательно. Для того, чтобы это случилось, вам еще пахать и пахать.
Это лишь слегка умерило, но не отменило охватившее инструкторов воодушевленное возбуждение, которое усугубилось тем, что фляжка с пойлом снова двинулась вокруг костра. Ликоэль же сидел, чуть прикрыв глаза и размышляя над тем, как, каким образом он сумел перемениться настолько, что люди, прошедшие через десятки и сотни настоящих боев, то есть через то самое запредельное, что только способен вынести человек, его тело, его разум, его психика, теперь готовы признать его почти равным себе. А затем его мысли плавно обратились к Интенель…
Минут через сорок, когда фляжка с «довольно приличным бурбоном» прошла по кругу уже раза четыре, Ликоэль внезапно даже для самого себя растолкал приятелей, окруживших старшего инструктора сержанта Розенблюма, и как на духу выложил ему всю историю своих взаимоотношений с Интенель. Когда он начал говорить, вокруг костра были слышны разговоры, смех, но когда он произносил последние слова: «И я не понимаю, что мне делать…» – уже воцарилась тишина. Все молча смотрели на Ликоэля, и в обращенных к нему взглядах он ясно видел сочувствие, грусть, сопереживание. В них не было только одного – равнодушия.
– Слушай, а зачем ты мне все это рассказал? – в тишине спросил его Банг.
– Зачем? – Ликоэль удивленно воззрился на ротного, а затем… озадаченно потер лоб. И действительно – зачем? Это же не опыт командования, не психология боевого контакта, не методика работы командира по подготовке к дальнему рейду и все такое прочее. Это же личное. Чем ему может помочь один из старших инструкторов? Он же не психолог и не специалист по межличностным отношениям… Но мастер отчего-то не чувствовал, что его рассказ был ошибкой. Он многое понял за последние уже почти два года. И едва ли не главным из этого было понимание того, что люди, сумевшие сделать из него нечто совершенно другое, намного более сильное и стойкое, что смогло удивить даже Интенель, вследствие чего она и решила снова вернуться к нему, смогут сделать что-то еще – пусть не разложить по полочкам, что и как он делал не так, а где поступил правильно, но хоть натолкнуть на какую-то идею… – Не знаю, – медленно ответил он. – Но прошу совета. Я не жду, что вы непременно разберетесь во всем вместо меня, но… возможно, вы сумеете помочь мне разобраться.
– Знаешь… – Банг потер ладонью щеку и усмехнулся: – Вообще-то разбираться в бабах не умеет ни один мужик. Но вот что я тебе скажу. Они и сами в себе ни хрена разобраться не способны. Баба – она что? Она – тело. Потому-то они так тряпки любят, что любой божьей твари самое важное в себе холить и лелеять желательно. Вот они и холят свое самое важное. А тело суть животное. У него разума не имеется, сплошные инстинкты. Вот и эта твоя… – Сержант Розенблюм запнулся, сморщил лоб и щелкнул пальцами. – Ну да, Интенель. У нее тоже никакого соображения – одни инстинкты и хотелки. Вот смотри. Она, похоже, из стервочек…
Этого слова Ликоэль не знал, но переспрашивать не стал. Возможно, дальше все прояснится, а нет – спросит позже.
– …а такие завсегда стремятся себе самого успешного мужика заграбастать, – продолжал Джо. – Но не как обычная баба – охомутать его и жить за ним как за каменной стеной. Нет, им этого мало. Они еще и власти над ним хотят. Причем полной. Чтобы только пальчиком повела – а мужик уже на задних лапках стоит. Но если мужик полную власть над собой бабе отдает – он уже и не мужик, а так, тряпка. А тряпки таким стервочкам на хрен не нужны. Так что едва она того, что ей хочется, добивается, так тут же ты ей неинтересным становишься. Ну на кой ей тряпка-то? Ей сильный и успешный мужик нужен. Ну и она тут же начинает по сторонам головой крутить, кого еще по своему вкусу разыскивая. Так вот такие и живут – ломают мужиков, да и сами постоянно в поиске находятся. Иногда даже и не понимают, отчего это у них все время не по-человечески выходит: вроде нашла нормального мужика – а он раз, и тряпкой оказался. И следующий. И опять. А все дело в том, что они сами в этом виноваты. Но кто ж из баб себя виновной-то признает? Это уже чистая фантастика…
Тишина вокруг костра стала напряженной. Почти все, кто собрался здесь, и сами в свое время пережили нечто подобное. И сейчас каждый из них вспоминал то, что произошло с ним самим, и примерял сказанное на свою жизнь.
– А некоторые так и вообще с катушек слетают и как с цепи срываются. Им уже в кайф становится все новых и новых мужиков под себя подминать. Они от этого куда больше удовольствия получают, чем от любого секса. – Банг вздохнул. – И если честно, чувствую я, парень, что ты как раз с такой стервой и связался.
Ликоэль помолчал, затем взглянул на сержанта в упор:
– И… что мне делать?
– Ну, самым разумным было бы просто выкинуть ее из головы, найти себе нормальную бабу и жить спокойно, – серьезно ответил Банг. – Вот только сдается мне, что ты этому совету вряд ли последуешь.
– Я ее люблю, – тихо сказал Ликоэль.
Сержант Розенблюм крякнул:
– Вот то-то и оно…
– И что, ничего сделать нельзя?
– Ну это смотря чего ты хочешь добиться. Ежели нормальной спокойной жизни в любви и согласии, то это – да, ничего такого у вас с ней не будет. Точно. А ежели того, чтобы она с тобой была, то это еще как посмотреть.
– И как? – Ликоэль аж подался вперед.
– Ну, во-первых, рядом с тобой раз и навсегда она точно не останется, все время на сторону отбегать будет. Уж будь уверен. Но вот сделать так, чтобы она всегда к тебе возвращалась, в принципе можно. – Джо бросил на Ликоэля прищуренный хитрый взгляд.
Тот сидел и жадно слушал.
– Но для этого, парень, – продолжил Банг, – тебе надобно будет ей не сдаваться и в то же время не отталкивать ее. Играть с ней, понятно? Ну навроде как мостик через ущелье из пары бревнышек. Тут, на этом шаге, поддался. А тут – раз! – и все обратно вернулось. Чтобы у нее все время была иллюзия, что еще чуток – и она тебя дожмет, а что в этот раз сорвалось – так то случайность, где-то кто-то помешал, отвлек, ну или еще что-то приключилось, а так она все правильно делает. Они ж, стервы, ни за что самих себя ни в чем винить не станут. Они – само совершенство, и ежели бы им все время не мешали, у них всегда все в жизни получалось бы так, как они хотят. А хотеть они могут только правильно и разумно – и никак иначе. Понимаешь, о чем я?
Ликоэль медленно кивнул. Не то чтобы он сразу все понял, ибо сказанное сержантом требовало осмысления, но основную мысль уловил. И она пока не казалась ему неверной. Примерно так оно и было…
– Но такая жизнь – это вроде как по минному полю идти. Постоянно себя в напряжении держать надобно. И каждое свое движение, жест или там улыбку контролировать. Все время отслеживать, насколько можно поддаться, а где встать непоколебимо, а то и нажать в ответ. А вот это, ежели ты влюблен, делать очень и очень сложно. Тут же каждому хочется совсем в любви и счастье раствориться, этак растечься и купаться во всем этом, как в море… – Банг замолчал и пошевелил палкой костер.
А вокруг костра зашумел легкий шепоток, ибо все, о чем говорил сержант, затрагивало слишком многих.
– Так что я не уверен, что тебе это удастся, – снова продолжил Джо. – А если не удастся – то и начинать не стоит, только себе больнее сделаешь. Поэтому постарайся лучше выкинуть ее из головы… ну или не выкидывать, но хотя бы понять, что ее к тебе не любовь привлекла, а инстинкт. И этот же инстинкт ее все одно рано или поздно от тебя оттолкнет. Даже если ты все правильно и точно делать будешь. Просто ей все равно победы над мужиками будут нужны, и если она над тобой этой победы не добьется, то побившись-побившись, побежит кого другого ломать.
– Но потом вернется? – уточнил Ликоэль.
– Скорее всего, вернется. Потом. Пару-тройку мужиков в бараний рог свернет, самоуверенность восстановит и снова за тебя примется. Но это только если все правильно делать будешь – не оттолкнешь окончательно, не дашь надежде развеяться, ну и интереса к себе не убьешь. Но вот стоит ли жить с такой бабой, которой только сломать тебя требуется, а больше ей от тебя ничего не надо, ты все-таки подумай…
После того как Банг замолчал, вокруг костра снова установилась тишина. Все молчали, пока со своего места не поднялся майор Скорцени:
– Ладно, давайте закругляться с посиделками. А то с завтрашнего дня у нас с вами наступает по-настоящему тяжкое время.
Сидевшие вокруг костра инструкторы недоуменно переглянулись. То есть как это «по-настоящему тяжкое»? А какое же было до этого?..
– Завтра привезут оружие, – добавил майор, но яснее не стало. Какое оружие-то? Какие-то новые ножи? Или нечто такое, о чем старшие инструкторы упоминали, когда рассказывали о тех боях, в которых им приходилось участвовать?
Так или иначе это известие мгновенно выветрило из всех голов остатки хмеля. Но старшие инструкторы держались непоколебимо, и никаких подробностей киольцы не дождались…

* * *

Когда земляне остались у костра втроем, Иван задумчиво произнес:
– А ведь я не верил, что из этих ребят мы сможем сделать бойцов.
– Думаешь, один ты? – хмыкнул Скорцени.
– Это уж точно, – поддержал его Банг.
– Нет, я просто диву давался, – продолжил майор, – с физической точки зрения просто великолепный материал. Да и… – Тут он осекся, покосился на остальных, но все-таки решился закончить: – Ну и в остальном, большинство просто просится на плакат доктора Гюнтера, а как чуть ковырнешь – такие слюни…
– Ну ты же помнишь, что говорил адмирал: именно так, жестко внедряемым неприятием насилия, они и смогли достичь тех результатов, которые ставили, – максимальной управляемости общества, стабилизации численности населения и всеобщей поддержки отказа от любой экспансии. – Иван покачал головой. – Но расплата за это – абсолютная инфантильность подавляющего большинства населения и всё отсюда вытекающее.
– Угу, – встрял Банг, – вот только все это возможно, если они одни и неоткуда взяться варварам и вандалам.
– Да, – кивнул майор, – понимаю твою аналогию. Рим тоже начал рушиться, когда его граждане перестали интересоваться чем-либо, кроме хлеба и зрелищ. – Он усмехнулся. – А мы, выходит, как раз-таки варвары на римской службе, охраняющие его границы, которые позволили ему продержаться еще пару сотен лет, после того как мужество окончательно покинуло сердца истинных римлян…
– Ну, – русский тоже усмехнулся, – я бы не был так категоричен. Смотрите, как прогрессируют ребята. Хотя у нас на Земле ничего о неприятии насилия не слышали, но я бы с обычными призывниками таких результатов за столь короткий срок никогда бы не достиг.
– А что тут странного? – пожал плечами Скорцени. – Я же говорил – биологически материал просто идеальный. Координация движений, память, выносливость просто великолепны. Да вы все это по своим телам чувствуете. А методы психологического прессинга, которые разработали адмирал с Бенолем, позволяют очень быстро вправить им мозги в нужном нам направлении. Так что оставалось только подобрать людей с достаточно адаптивной психикой, которые смогли бы выдержать эти методы и не слететь с катушек.
– Ну да, – хмыкнул Банг, – скажешь тоже, методы. Дрессировка, причем даже по нашим меркам самая жесткая. Сколько раз каждый из них побывал в регенераторе? Из наших первых двух с лишним десятков, с которыми мы начинали на острове, не менее пятнадцати раз каждый. Да и второй поток уже тоже к десятку подошел. А ведь каждое попадание – это считай смерть…
– Ну, не каждое, – протянул Иван, – но… Да. Если бы я дома учил своих бойцов в условиях, когда каждый из них мог бы полной мерой почувствовать на своей шкуре, чем им грозит любая ошибка, то… – Он покачал головой. Остальные согласно промолчали. Да, конечно, их курсанты, даже получая смертельные ранения, через несколько часов полностью восстанавливались, но все сопутствующие прелести, начиная с падения боеспособности, резкого сокращения способности к передвижению и заканчивая букетом болевых ощущений, успевали оценить сполна. – Ладно, давайте и мы на боковую. А то «капли» с вооружением завтра должны прилететь рано, сразу после рассвета.
– Весь комплект привезут? – уточнил Банг.
– На инструкторский состав – весь. А курсантам – только снаряжение и массогабаритные макеты с полноценным прицельным комплексом и маркером. Рано им еще в руки боевые стволы давать.
– Это точно, – слегка помрачнев, согласился Джо.
Именно в его роте служил тот самый парень, который тогда первым бросился на Скорцени, когда майор приволок в лагерь тело погибшего беглеца, оказавшегося возлюбленным родной сестры курсанта. И судя по наблюдениям, у него в голове по-прежнему сидела занозой мысль поквитаться с «убийцами». А вообще тех, кто по тем или иным причинам вызывал опасения, в трех ротах насчитывалось человек тринадцать. К тому же пока никто не мог поручиться, что в случае, если возникнет конфликт, к этой «чертовой дюжине» не присоединится кто-то еще. Впрочем, текущий набор мотиваций этих тринадцати не так уж сильно выходил за пределы подготовленных Бенолем временных графиков изменения мотивационного набора, так что существовали все предпосылки к тому, что к окончанию процесса обучения, до которого оставалось еще чуть более трех месяцев, всё, так сказать, устаканится. Все курсанты к моменту выпуска перенацелят свои негативные устремления на тех, для борьбы с кем их и готовили. А также на тех, кто привел цивилизацию Киолы к полной беззащитности перед любой внешней угрозой, и в первую очередь не природной, а со стороны чуждого разума. Об этом старшим инструкторам не говорили ни адмирал, ни Алый Беноль, но все трое тоже не вчера родились. Ну ясно же, что адмирал и Беноль оценили всю опасность абсолютного отказа от насилия – и сейчас, параллельно с основным проектом, пытаются подкорректировать закостенелые моральные нормы киольского общества, чтобы добавить ему хоть немного способности к выживанию в условиях негативных внешний воздействий. А может быть, и зачем-то еще. Причем надо было еще разобраться, какой из проектов действительно основной… Но именно в этом вмешательстве в идеологию киольцев старшим инструкторам как раз и виделась самая большая опасность для их работы. Потому что подобный подход означал покушение на основы сложившегося порядка. А что бы там ни говорили об отрицательном отношении киольцев к любому насилию, ни один из троих сидевших сейчас у костра землян не верил в то, что власть имущие не будут противодействовать тем, кто закладывает настоящую бомбу под самые основы этой власти. Но… все они были солдатами и у них был командир. Если адмирал Ямамото решил, что все должно происходить так, а не иначе, – значит, так тому и быть…

* * *

– Нет, ты только посмотри на это! – встретил вернувшегося с полевых занятий майора сияющий Банг. – Это ж просто чудо какое-то! Эх, если бы у меня были подобные штучки на Сайпане…
Скорцени усмехнулся. Нет, о том, что Банг слегка двинут на всяких минах, детонаторах и сосредоточенных зарядах, всем им было известно и ранее. Недаром при обсуждении номенклатуры вооружений он настоял на том, что, кроме обычного стрелкового вооружения и оружия поддержки, для их будущего батальона должна быть разработана и широкая номенклатура инженерно-взрывных боеприпасов и арматуры. Но вот чтоб настолько…
Сразу после утреннего прибытия и разгрузки «капель» сержант объявил, что сегодня устраняется от всех тренировок и занимается разборкой присланного. Иван и Отто понимающе перемигнулись, но согласились. Действительно, кому-то надо было разобраться с тем, что им прислали. В общих чертах номенклатуру и состав вооружения и снаряжения все трое представляли довольно неплохо, поскольку решения были приняты еще во время сорокадневного перерыва между двумя лагерями, но вот что конкретно из обсужденного удалось воплотить в жизнь и в каком виде, пока им было неизвестно. Так что не успели еще роты покинуть лагерь, а сержант по локоть зарылся в выгруженное имущество. И теперь вот встречал возвращающихся с занятий запыленных соратников с улыбкой во всю харю и с двумя горстями каких-то мелких шариков.
– И что это? – насмешливо поинтересовался Скорцени.
– Это универсальный подрывной заряд! Вот смотри – шкалы. На этой я могу установить параметры взрыва: время, от долей секунды до часа, и другие условия – на удар, на высоту подрыва и даже на глубину, если ты швыряешь заряд в воду. А вот на этой – мощность и тип подрыва. То есть минимально от десяти граммов тротилового эквивалента до десяти килограммов. А тип подрыва может быть и фугасный, и зажигательный, и даже объемный, ну, если надо кого в щели забившегося поджарить!
– Да, – уважительно кивнул Иван, – солидно. А ты всё посмотрел или весь божий день только со взрывчаткой ковырялся?
Банг рассмеялся:
– Да всё, всё, только, сам понимаешь, остальное – в общем и целом. Ну да с остальным вы сами без меня разберетесь. – И тут же затянул шарманку дальше: – Да, кстати, если мощности заряда не хватает, их можно собирать в гирлянды. Причем есть схемы сборки, при которых мощность заряда нарастает в геометрической прогрессии. Так, в пределе можно собрать заряд килотонн в десять…
Но Иван махнул рукой – мол, понял, хватит, сами разберемся – и двинулся в сторону вскрытых контейнеров.
Майору же пришлось принять рапорт от дежурного по лагерю, собрать инструкторов, кратко подвести итог и отдать несколько распоряжений. И лишь после этого он сумел добраться до контейнеров. Иван торчал там.
– Ну как? Сильно отличается от того, что мы обсуждали?
Русский, вертевший в руках какую-то конструкцию, хмыкнул:
– Да-а, интересно девки пляшут, если снизу посмотреть. В общем – сильно, но я бы не сказал, что меня это расстроило.
Отто вопрошающе посмотрел на старшего лейтенанта – колись, мол.
– Да тут все просто. Вот, смотри. – Иван вставил ладонь в конструкцию, вскинул ее одной рукой, а затем показал и хват двумя руками, вполне удобный, поскольку спереди-сбоку от основной рукоятки имелась еще одна, поменьше. А может, это была и не рукоятка. – Вот это у нас нечто среднее между пистолетом и пистолетом-пулеметом. В этом варианте, согласно спецификации, конфигурация баллистического поражающего луча может изменяться от аналога пистолета-пулемета с технической скорострельностью выстрелов девятьсот в минуту до… ну, дробовика, что ли. То есть останавливающее действие просто охрененное, зато дальность поражения максимум метров сто. Кстати, запас энергии батарей в этой конфигурации расходуется наиболее экономно. Ну и как кастет вполне себе ничего. При весе-то почти в килограмм… А теперь смотри. – Он одним движением руки развернул нижнюю часть конструкции назад, превратив ее в довольно удобный, хотя и слегка укороченный – по сравнению, скажем, с винтовочным – приклад.
– Это уже нечто вроде автоматического карабина.
– Ага, видел такие. Штурмгеверы.
– Ну… значит, штурмгеверы. Останавливающее действие малёхо помельче, процентов на десять-пятнадцать. Но зато, так сказать, бронепробиваемость выше раза в три. И дальность поражения тоже. Ну и прикладистость куда лучше. Хотя расход энергии выше раза в два с половиной. И следующий вариант. – Тут русский сделал еще пару движений, отчего длина конструкции увеличилась еще в два с половиной раза. – А вот так это уже что-то вроде снайперки. Причем, в зависимости от установки мощности, на выбор – легкой, против пехоты, в этом случае при дальности поражения километров в пять штатной батареи хватает почти на семьсот выстрелов, либо тяжелой, тут уже – на сотню… Так что вот такое универсальное оружие получилось. Кстати, во всех трех конфигурациях отдачи почти нет.
Скорцени наморщил лоб:
– А тяжелая – это как?
Русский ухмыльнулся:
– Ну… по моему разумению, «тигру» – кранты. Но какие будут защитные системы у тех уродов – мы не знаем. И кстати, имеется возможность использования парализующего заряда. Правда, не слишком далеко. В варианте снайперки всего где-то метров на триста добивает, а в виде пистолета-пулемета – вообще метров на двадцать – тридцать.
– А пулеметы?
– А зачем тебе с этим еще и пулеметы-то?
Скорцени озадаченно потерся ухом о плечо. И действительно… Но с другой стороны, пулеметы ведь они обсуждали.
– Так ведь обсуждали же…
Русский молча зашелестел листками распечаток. В нынешнем лагере, как и на острове, действовали подавители, так что никакие электронные устройства здесь не могли работать по определению. Ну, кроме таких вот предельно защищенных, как оружие. Впрочем, защита электронных блоков на оружии нужна была еще и для того, чтобы его нельзя было засечь.
– Ага, – понимающе хмыкнул Иван и сунул руку во вскрытый контейнер. – Пулеметы – они же, только на эту хренотень устанавливается более энергоемкий блок излучателя, куда более мощная батарея, представляющая из себя просто блок из девяти стандартных батарей, вот такой станок и вот эта фигня.
Немец уставился на получившийся агрегат:
– И сколько он весит?
– Этот… – русский взвесил конструкцию на руке, – да килограмма три будет. Ну да тут же отдачи нет, так что малый вес только в тему.
– А характеристики?
– Да та же снайперка, но с возможностью излучения непрерывного луча. При непрерывном излучении на полной мощности емкости батареи хватит минуты на полторы. А если лупить импульсами, эквивалентными по уровню поражения… ну хотя бы вашим «эрликонам», и с той же скорострельностью, – минут на двадцать.
Отто помрачнел:
– Да-а-а. Это ж нам придется всю тактику перелопачивать с таким-то вооружением. Все наши прикидки по боевым уставам – псу под хвост.
– Так это еще не всё, – в очередной раз усмехнулся Иван. – Я тут пока просто пролистнул, но то же снаряжение вообще ни в какие ворота не лезет. Даже если не учитывать индивидуальные антигравы – они все-таки при работе довольно заметны в электромагнитном и инфракрасном диапазонах, – только с тем, что унесем на хребте, мы можем двигаться напрямик через любые горы, озера и ущелья. Воистину – нам нет преград ни в море, ни на суше, нам не страшны ни льды, ни облака! – пропел он. А потом вздохнул: – Но ты прав, голову поломать придется. А куда деваться-то? И вообще, главное, я думаю, мы уже почти сделали. – Он замолчал и повернул голову в сторону лагеря.
Отто посмотрел в ту же сторону. Ну да, Иван прав. Дело не в этих смертоносных штуках, все они по большому счету – лишь… ну… удлиненный вариант боевого ножа. А у боевого ножа главное – кто держит его в своей ладони…

Глава 9

Ши Оиентал припарковал «ковш» на двести одиннадцатом уровне одной из центральных башен Иневеры. Местная парковка для «ковшей» была невелика, едва ли больше той, что рядом с иуэлой Учителя. И тоже почти пустая – кроме аппарата Ши, здесь одиноко стоял еще один вполне себе стандартный «ковш». Похоже, сюда не часто садились личные транспортные средства, что для Иневеры было совсем не характерно. Впрочем, такое положение дел могло свидетельствовать не столько о слабом трафике, сколько об ограниченном доступе. Если Желтый Влим объявил эту парковку местом ограниченного доступа, пустота вполне объяснима: парковаться тут имеют право лишь те, кто получил на это личное разрешение или индивидуальное приглашение главы Симпоисы. Как, например, он, Ши Оиентал, член Симпоисы и перспективный ученый.
– Досточтимый Оиентал? – подкатился ему навстречу какой-то мужчина, едва только он прошел обширный тамбур и ступил в парк, занимавший целый уровень. – Меня зовут Темлин, я помощник Желтого Влима. Он уже давно ждет вас. Следуйте за мной. – С этими словами мужчина развернулся и двинулся через парк.
Когда они почти прошли парк насквозь и приблизились к лифтовому холлу, Ши заметил нескольких мужчин и женщин, которые сидели и лежали на парковых лужайках и разбросанных по ним каменных и деревянных скамейках и ложах.
– Не обращайте внимания, досточтимый Оиентал. – Помощник Влима искривил губы в презрительной усмешке. – Это все подавшие апелляцию. Сидят тут, надеются перехватить главу Симпоисы. Наивные… Господин Влим принимает только тех, кто ему необходим, кто важен для всей планеты.
Ши замедлил шаг и озадаченно посмотрел в спину провожатому:
– То есть вы хотите сказать, что он вообще не занимается апелляциями? Ведь это же одна из главных обязанностей главы Симпоисы.
Темлин оглянулся, на его лице промелькнуло выражение испуга.
– Нет-нет, что вы! – как-то излишне воодушевленно заговорил он. – Как можно? Желтый Влим придает очень большое значение любой апелляции, вот только, сами понимаете, у главы Симпоисы столько обязанностей, а времени на их исполнение… – И он виновато пожал плечами.
Ши в ответ промолчал, но настроение у него заметно испортилось. С Желтым Влимом он встречался нечасто, при этом считал его хорошим руководителем. В конце концов, став главой Симпоисы, он не бросил свой институт, который был едва ли не самым мощным научным центром Киолы – в нем работало около полутора тысяч Деятельных Разумных. А кроме того, и в Симпоисе Влим руководил сразу несколькими секциями, определяющими направления множества научных исследований. Однако, поскольку Ши продолжал разрабатывать то направление, которое выбрал, еще будучи Учеником, они с Влимом практически не пересекались. Считалось, что если какой-то областью знаний занялся кто-то из Цветных, другим туда соваться смысла нет.
Тем временем они добрались до лифтов и поднялись еще на шестнадцать этажей, то есть на четыре уровня. Там помощник главы Симпоисы ловко провел Ши через довольно запутанный лабиринт коридоров и вывел на небольшую, по меркам здания, но невероятно уютную террасу, с которой открывался великолепный вид на Иневеру и окружавшие ее горы.
– Подождите здесь, досточтимый Оиентал. Желтый Влим скоро будет…
Глава Симпоисы объявился на террасе всего через несколько минут после того, как ее покинул его помощник. Влим вошел стремительным, напористым шагом, сверкая белозубой улыбкой и раскинув руки:
– Ши, мальчик мой, счастлив тебя видеть! – Он заключил гостя в самые радушные объятия, какие только до сих пор встречались молодому ученому. – Просто счастлив! Прошу. Сэлли, симун… или, может быть, плоэ?
Ши отрицательно качнул головой, сообщая, что не хочет ничего.
– Да, должен вам сообщить, мой друг, что Симпоиса приняла решение санкционировать необходимый объем Общественной благодарности на построение запрошенного вами комплекса биотических реакторов.
Глаза Ши радостно блеснули. Ну наконец-то! Он уже четвертый год пытался убедить Симпоису в том, что его исследования достойны выделения необходимой доли Общественной благодарности, но все его усилия упирались в стену непонимания. И тут такой подарок!
– Спасибо, – с чувством произнес он, – я искренне…
– Пустое, – небрежно махнул рукой глава Симпоисы. – Мы, ученые, должны во всем помогать друг другу. Не так ли?
– Конечно! – жарко произнес Ши. – И я готов сделать все, что в моих силах, чтобы авторитет научного сообщества в Симпоисе поднялся на еще большую высоту.
– Ну… он и так достаточно высок. То, что главенство над проектом, связанным с возвращением Потери, сумели захватить представители творческих союзов, не должно вводить вас в заблуждение. Ученые все равно не оставляют эту, прямо скажем, больную тему без внимания. Не так ли? – В этот момент взгляд Желтого Влима стал достаточно жестким.
Но воодушевленный известием Ши не обратил на это никакого внимания. В ответ на слова главы Симпоисы он энергично кивнул:
– Ну да, конечно. Я и не сомневался, что вы все равно держите эту проблему под личным контролем…
Желтый Влим рассмеялся:
– Спасибо за доверие. И конечно, вы правы, мой друг и коллега. Но я говорил не о себе. Знаете, до Симпоисы дошла информация, что некоторые из наиболее заслуженных ученых Киолы, пользуясь доступной им долей Общественной благодарности, запустили и свои собственные проекты, связанные с Потерей.
– Вот как? – удивленно покачал головой Ши. – Не слышал.
– Да-да, можете мне поверить, – закивал Влим. – И представьте себе мое удивление, когда выяснилось, что один из них – всеми уважаемый Алый Беноль.
Ши замер. Вот как… Выходит, его не просто так вызвали к главе Симпоисы и выделение необходимых ассигнований на давно уже пробиваемый им комплекс биотических реакторов, похоже, тоже неспроста. Взамен от него требуется информация о проекте, которым занялся его Учитель…
Желтый Влим сидел напротив молодого ученого с самым благожелательным выражением лица, однако спрятавшиеся глубоко внутри глазниц глазки внимательно наблюдали за гостем. Влим уже давно классифицировал для себя собеседника как ученого-пентюха с идеалистическими взглядами, занятого только своей наукой и обладающего крайне скудными навыками аппаратной интриги. Идеальное сырье для той комбинации, которую он собирался разыграть…
– Ну… я знаю, что Учитель интересовался Дискуссией о Потере, – несколько скованно начал Ши. Нет, рассуждая логически, не было ничего непорядочного в том, что он расскажет все, что знает о проекте Беноля. Конечно, Цветные полностью свободны в своих научных исследованиях, но и они обязаны держать себя в рамках… которые устанавливает Симпоиса. А кому еще их устанавливать, как не свободному собранию лучших умов Киолы, возложивших на себя обязанность содействовать процветанию всего общества, каковым собранием по Уставу и является Симпоиса? Но несмотря на безукоризненную логику этих рассуждений, Ши все равно чувствовал некоторую неловкость. – И у него, кажется, и правда был какой-то проект, с которым он связывал возможность своего самоопределения в отношении действий, касающихся возвращения Потери. Но я недостаточно в курсе этих его действий, чтобы сказать о них хоть что-нибудь полезное вам.
– Ну что вы! – вскинул руки Желтый Влим. – Я и не собираюсь что-то вызнавать о проекте, осуществляемом другим Цветным. Так что никакой информации о нем мне не нужно. Любой из нас, Цветных, абсолютно свободен в своей работе. Но… вы понимаете, что в таком болезненном для общества Киолы вопросе, как Потеря, Симпоиса не может совершенно отстраниться ни от одного из осуществляемых проектов. Большинство членов Симпоисы меня просто не поймут. Более того, я предвижу, что, если мы не покажем Симпоисе, что внимательно отслеживаем все связанное с этой болезненной проблемой, некоторые, например Синий Делонг, могут просто обвинить меня в недостаточной компетентности. Вы меня понимаете?
Ши неуверенно кивнул. Он пока совсем не понимал, куда клонит глава Симпоисы.
– Вот и отлично, – расплылся в улыбке Желтый Влим. И его голос набрал торжественные ноты: – Ши Оиентал, Симпоиса поручает вам как одному из ее членов произвести инспекцию проектов Алого Беноля, касающихся Потери, и облекает вас правом самому вынести решение о том, что следует предпринять Симпоисе в связи с этими проектами.
Молодой ученый несколько мгновений ошеломленно пялился на главу Симпоисы, а затем выдавил:
– Мне?!
– Ну да. – Голос Влима тут же стал по-отечески заботливым. – Ну подумайте, мой дорогой друг и коллега, а кому еще мы можем это поручить? Вмешательство в работу любого Цветного – дело очень деликатное. Человек со стороны может все испортить либо, пусть и невольно, сделать то, что Алый воспримет как покушение на его научную свободу или даже как оскорбление недоверием. Так что именно вам, его Ученику и, чего уж тут скрывать, любимцу, и можно доверить столь тонкое дело.
– Но я не знаю… – потерянно начал Ши, – я не готов… я не обладаю достаточным авторитетом…
– И думать не смейте! – всплеснул руками Желтый Влим. – Ученые Киолы равны между собой, а вы к тому же один из наиболее талантливых и перспективных из них. Кроме того, за вами весь авторитет Симпоисы! Какой еще авторитет вам требуется?
– Но… я не уверен, что Учитель… что я смогу… что я способен разобраться…
– Ну перестаньте, – голос главы Симпоисы стал просящим, – ну что я вас уговариваю как маленького ребенка? Я же не призываю проводить какое-то глубокое расследование, требовать от Алого Беноля раскрытия чего-то такого, что он не пожелает раскрывать. Наоборот, возлагая на вас это поручение, я надеюсь, что вы вполне удовлетворитесь тем, что Алый сам захочет вам рассказать. И… закончим на этом.
Ши взволнованно кивнул. Слова Влима казались вполне логичными. Действительно, вряд ли у кого-то еще на Киоле были более близкие взаимоотношения с Учителем, чем у него… Ну, если считать тех, к кому Симпоиса могла бы обратиться с таким поручением. Так что если он примет поручение, это будет скорее не проверкой (даже думать о том, что Алый Беноль мог бы начать творить нечто неразумное и уж тем более преступное, Оиенталу было смешно), а защитой Учителя.
– Хорошо, я согласен.
– Вот и отлично!
Лицо Желтого Влима расплылось в широкой улыбке, но от этого почему-то стало не более привлекательным, как обычно бывает, а наоборот, более отталкивающим.
– Симпоиса и вся Киола ждут от вас, что вы честно исполните свой долг, – торжественно произнес глава Симпоисы, поднимаясь с места и снова обнимая молодого ученого. – И еще. Конечно, в случае крайней необходимости вы можете обратиться сразу ко мне, но я отдал распоряжение, чтобы все ваши запросы, связанные с этой инспекцией, обрабатывались всеми службами Симпоисы в первую очередь. Так что в том, что имеет отношение к этому делу, ваши полномочия будут ничуть не меньшими, чем мои.
Ши слегка озадаченно кивнул, не понимая, чем вызвано такое к нему благоволение. Но Желтый Влим не стал ничего объяснять, а обхватил гостя за плечи и, отечески улыбаясь, увлек его к выходу с террасы.
– Желаю вам успеха, мой друг и коллега, – попрощался с Ши глава Симпоисы, но когда молодой ученый скрылся в проеме дверей, его добродушная улыбка превратилась в некое подобие оскала. Причем удовлетворенного оскала. Что ж, он прекрасно провел свою партию. Теперь этот пентюх отправится к Учителю и… вляпается в огромную моральную проблему.
Влиму не было особой необходимости что-то вызнавать  о проекте Беноля. Он и так знал  о нем достаточно. Глава Симпоисы едва ли не лучше, чем кто-либо на этой планете, понимал, какую огромную силу дает владение информацией, и потому уже давно занимался ее тщательным сбором и анализом. Две трети стоимости оборудования его личного института составляли именно информационно-аналитические машины, подключенные ко множеству как общедоступных, так и закрытых линий связи и обмена данными. И его институт уже давно являлся не инструментом научного исследования, как обстояло дело у других Цветных, а инструментом обеспечения эффективной деятельности главы Симпоисы, инструментом сохранения и осуществления его власти. А куда деваться? Симпоиса была чрезвычайно аморфной организацией, состоящей из сотен талантливых, амбициозных и ревниво относящихся к своей независимости индивидуумов. И это делало все попытки любого главы Симпоисы управлять Киолой через установленные демократические процедуры полной бессмыслицей. Эти индивидуумы никогда бы ни о чем не договорились. Поэтому главным механизмом, позволяющим Симпоисе хоть как-то функционировать, стал контроль над информацией. Вся информация, которая предоставлялась Деятельным Разумным, сначала проходила жесткий отбор, осуществлявшийся как самим главой Симпоисы, так и его немногочисленными личными помощниками, приближенными экспертами, доверенными аналитиками, и уж затем поступала к членам Симпоисы. В весьма препарированном виде. При этом формально окончательное решение оставалось именно за членами Симпоисы, поскольку по каждой проблеме им предлагалось минимум (вернее, чаще всего) два варианта решения. Но если тебе предлагают выбор между «быть здоровым и богатым» и «быть бедным и больным», ответ, как правило, очевиден.
Впервые проект Беноля привлек внимание Желтого Влима почти три года назад. Все началось с того, что глава одной из специальных лечебниц сообщил Влиму об исчезновении одного из его пациентов, который содержался в строгой изоляции. Первоначальное расследование никаких результатов не принесло. Кто, когда и зачем проник в систему управления лечебницей и вскрыл блок с пациентом – выяснить не удалось. Нет, с какого «окна» это сделали, было установлено довольно легко, но вот затем – тупик. Кто совершил «взлом», как и куда делся сам пациент – неизвестно. Конечно, его личный терминал и закрепленный за этим терминалом идентификационный код никуда не делись, однако с момента изоляции пациента они в Сети не появлялись. Впрочем, этого вполне можно было ожидать, ибо создать новый идентификационный код и закрепить его за собой не просто, а очень просто. И почти каждый Деятельный Разумный Киолы время от времени поступал именно так, не говоря уж об «отстранившихся»…
Так что расследование мало-помалу сошло на нет. А потом один из приближенных к главе Симпоисы поисковиков сообщил ему, что этот идентификационный код впервые был зарегистрирован в Сети примерно за пятьдесят дней до того, как произошло исчезновение, причем с «окна», расположенного в иуэле Алого Беноля. Кроме того, в тот же день и час Алый Беноль зарегистрировал еще три кода. Услышав об этом, Желтый Влим напрягся. Алый Беноль был одним из немногих действительно великих ученых современной Киолы и среди той части Симпоисы, которую составляли ученые, обладал непререкаемым авторитетом. Нет, и сам Желтый Влим также пользовался немалым уважением, к тому же принадлежал к Цветным. Но он был достаточно умным человеком и прекрасно понимал, что его цвет стал, так сказать, результатом его интриг и целенаправленной работы с различными авторитетными людьми, а на самом деле он как ученый не годится Алому и в подметки. Он, Влим, – администратор, вроде неплохой, но не более, и большинству из тех, кто снискал славу в среде ученых, это совершенно ясно. А вот Алый Беноль – совсем другое дело. Это действительно великий ум… Так что если бы Бенолю когда-нибудь пришло в голову претендовать на пост главы Симпоисы, Желтый Влим не удержался бы на этом посту и лишней минуты. Кроме безоговорочной поддержки той части Симпоисы, которую составляли ученые, Алый Беноль как неплохой танцовщик мог бы рассчитывать еще и на поддержку представителей творческих союзов. То есть потенциально он являлся самым опасным конкурентом Желтого Влима. А ведь политика работает в первую очередь с потенциальными угрозами. Когда угрозы становятся реальными, в дело уже, как правило, вступают иные средства…
Так вот известие о том, что странный Деятельный Разумный, внесший своими действиями сильное смятение в ряды Избранных и продемонстрировавший своеобразное отношение к одному из ключевых табу киольского общества, а именно к насилию, как-то связан с Алым Бенолем, заставило главу Симпоисы лично заняться расследованием. Он бросил на него все свои силы, привлек наиболее преданных и ловких подручных, например этого пройдоху Темлина, и мало-помалу расследование начало приносить результаты. Причем такие, на которые Желтый Влим и не смел надеяться…

* * *

К Учителю Ши собрался лишь через десять дней. Столь обрадовавшее его решение Симпоисы по поводу ассигнований на комплекс биотических реакторов кроме радости принесло и множество забот. Его небольшой коллектив единомышленников все эти десять дней стоял на ушах, занимаясь подготовкой к строительству. Дело в том, что Ши раскопал в архивах рецепты древних стимуляторов, используя которые, человек был способен не только длительное время работать с гораздо большей, чем обычно, отдачей, но и еще переносить сильную боль, дольше не поддаваться усталости, и так далее. Впрочем, за все это стимуляторы брали немалую цену, изрядно истощая организм и серьезно перенапрягая его, в том числе и на клеточном уровне. Так что после окончания их действия организму требовалась серьезная реабилитация. Поэтому в прошлом применение таких средств было достаточно ограничено. Однако в отличие от тех времен, когда эти стимуляторы были разработаны, теперь реабилитация никаких проблем не составляла: достаточно было часа в регенераторе – и организм приходил в обычное идеальное состояние.
Доказать необходимость восстановления производства таких стимуляторов Ши было сложно – мало кто понимал, зачем они нужны, ведь жизнь на Киоле абсолютно безопасна и невозможно представить себе ситуацию, когда требуется максимальное напряжение, а уж тем более перенапряжение сил. Но Ши продолжал убеждать всех, что безопасность Киолы не абсолютна, что нельзя исключать возникновение такой угрозы, с которой личные защитные сферы не справятся, – например, если неосторожные любители красочных зрелищ пренебрегут предупреждениями во время извержения вулканов, или камнепадов, или схода снежных лавин. Ну и, конечно, какие великолепные постановки будут способны создать танцоры, если смогут использовать все силы своих натренированных организмов и даже немножко больше… До встречи с главой Симпоисы все его слова оставались гласом вопиющего в пустыне. И вот теперь у него появилась возможность доказать всем, кто не желал его слушать, что они были не правы.
С помощью сотрудников Ши едва успел за десять дней отработать техпроцесс и параметры основных реакций. Несмотря на то что рецептура большинства стимуляторов сохранилась, методы их производства за минувшее время были утеряны. К тому же и фармакологию не мешало немного подправить – наука Киолы узнала немало нового о деятельности человеческого организма и его реакции на различные вещества, так что у Ши имелись возможности либо усилить воздействие стимуляторов, либо, оставив длительность и интенсивность этого воздействия на прежнем, и так достаточно высоком, уровне, заметно снизить негативные последствия. Вот над этим они и работали. И едва успели закончить к тому моменту, когда на площадке, отведенной под строительство комплекса, появился сам глава Симпоисы.
Желтый Влим был величественен и импозантен. Впрочем, как и всегда, когда появлялся в местах или на мероприятиях, репортажи о которых непременно должны были появиться в Сети. Он тепло поздоровался с Ши, благосклонно выслушал все его пояснения и ни разу даже намеком не напомнил о своем поручении. Но Ши сам не выдержал и сообщил главе Симпоисы, что, как только они установят и запустят сервисное ядро комплекса, он немедленно займется проектом Алого Беноля.
– Нет-нет, мой дорогой друг и коллега, – благодушно вскинул ухоженные ладони Желтый Влим, – я ни в коей мере не тороплю вас. К исполнению поручения Симпоисы , – это словосочетание он выделил голосом, – вы вольны приступать тогда, когда сами решите. Времени вполне достаточно. Хотя… – Тут Желтый Влим сделал короткую паузу и этак задумчиво протянул: – Возможно, какие-то результаты проекта столь мощного ума, как Алый Беноль, смогли бы в чем-то помочь и нашему главному проекту, связанному с Потерей. Я не думаю, что Пламенная отказалась бы от использования в своей подготовке каких-нибудь полезных наработок от Алого. А ее проект уже вступает в завершающую стадию.
– Я завтра же отправлюсь к Учителю, – смущенно пообещал Ши…
Иуэла Учителя встретила его обычной тишиной и умиротворенностью. Он выбрался из «ковша», взбежал по ступеньками и прошел по террасе, сопровождаемый знакомыми запахами и звуками.
Алый Беноль был дома. Но на этот раз он не сидел на террасе, а занимался чем-то в одной из лабораторий иуэлы. Так что, едва Ши вошел внутрь, голос Учителя поприветствовал его и предложил пройти в Сад и что-нибудь испить в ожидании, пока Беноль освободится. Оиентал весело поздоровался с Учителем и тут же слегка дурашливо попросил разрешения поприсутствовать при работе столь знаменитого ученого. Он был слишком воодушевлен и радостен, чтобы заметить в ответе Учителя легкую заминку, после которой Беноль дал разрешение.
Лаборатория не слишком напоминала то, к чему Ши привык за время своего ученичества. Тогда Беноль творил в окружении панелей информационных машин и силовых концентраторов, сейчас же Ши застал его в месте, напоминающем склад или скорее макетную. Повсюду – на полу, на полках и других поверхностях – лежали и стояли какие-то устройства, конструкции или приборы. Чем именно они были, Ши определить затруднился.
Учитель был не один, а с незнакомым Ши ассистентом или, возможно, новым Учеником. Хотя о том, что Алый Беноль взял нового Ученика, он не слышал.
Едва гость вошел в лабораторию, Беноль его обнял:
– Рад, рад…
Ши удивленно замер. С Учителем что-то было не так – он вел себя суетливо и нервно и никак не напоминал ту непоколебимую глыбу мудрости, какой всегда представлялся Ши. Бывший Ученик несколько мгновений вглядывался в него и спросил:
– Учитель, что с тобой?
Алый Беноль вздрогнул, опустил глаза, и тут раздался голос ассистента:
– Уважаемый Беноль немного устал.
Ши обернулся. Ассистент… или Ученик смотрел на него спокойно, а на его устах гуляла легкая усмешка. Ши снова перевел взгляд на Учителя. Тот стоял все так же – слегка сгорбившись, с опущенным взглядом, и молчал. Да что, темные боги, тут происходит?! Беноль, растерянный и потерявший дар речи, и странный ассистент, напротив, совершенно спокойный и вроде бы доброжелательный, но за этой доброжелательностью явственно ощущается нечто необычное, чуждое… то, с чем Ши до сего момента ни разу не сталкивался. Да кто он такой вообще, этот странный человек, так неожиданно оказавшийся в иуэле Учителя? И почему он позволяет себе говорить за Учителя в его присутствии?
– Чем мы обязаны счастью видеть столь неожиданного, но дорогого гостя? – вкрадчиво спросил ассистент.
Молодой ученый ответил не сразу. Он бросил на Беноля озадаченный взгляд, потом перевел его на ассистента, затем снова на Учителя и, вздохнув, начал:
– Прости, Учитель, я не хотел сразу приступать к делу. Надеялся сначала просто пообщаться, поговорить, вспомнить… но ты сегодня какой-то странный. Ну, в общем… меня послал Желтый Влим. Симпоиса узнала о том, что ты занялся проектом, связанным с Потерей, и глава просил меня провести инспекцию этого проекта. – Он еще не успел закончить, как Алый Беноль покачнулся и схватился за сердце.
Ши ошеломленно замер, а странный ассистент плавным, но при этом стремительным движением скользнул вперед и ловко подхватил Цветного. В этот момент очнулся и Ши:
– Учитель! О боги, Учитель!
– Ничего-ничего… – полузадушенно пробормотал Беноль. – Я уже… я сейчас…
– Может, вам лучше прилечь, уважаемый Беноль? – участливо спросил ассистент.
Алый растерянно покосился на него, потом бросил взгляд на Ши и мелко закивал. Ассистент (или все-таки Ученик?) вежливо наклонил голову, демонстрируя, что повинуется воле Цветного, хотя в том, как он повел Беноля к выходу, сквозила непонятная настойчивость.
Спустя минуту гость остался в лаборатории один.
Ассистент вернулся минут через пятнадцать – Ши к тому времени уже немного пришел в себя и встретил его рассерженно:
– Я хочу знать, что все это означает!
Ассистент остановился и коротко поклонился. Молча. И так же молча остался стоять, глядя на него каким-то странным взглядом. Ши, хмуря брови, ждал, что тот скажет хоть слово, но ассистент (а может, Ученик) просто молчал.
– Послушайте, – раздраженно начал Ши Оиентал, – я представитель Симпоисы и…
– Ему тяжело, – тихо произнес ассистент.
Ши осекся.
– Ему очень  тяжело, – все так же тихо продолжил ассистент. – Он уже несколько месяцев позволяет себе отдыхать не более трех часов в сутки. Я пытался заставить его поберечь себя, но он сказал мне, что просто не может спать. Его мучают кошмары, кошмарные видения того, что случится, если он не успеет. – Ассистент на мгновение умолк и уже еле слышно добавил: – Я даже рад, что сегодня ему стало так  плохо. Может быть, хоть медикаменты «куба» позволят ему немного поспать. – Он замолчал.
Ши тоже не мог произнести ни слова. После всего услышанного его душили слезы. Учитель, он… О боги!
– Скажите, а насколько срочно вам требуется провести эту инспекцию? – осторожно спросил ассистент спустя некоторое время.
Ши моргнул, откашлялся и мотнул головой:
– О боги, ну конечно же в этом нет никакой спешки! Я… мы… Симпо… Желтый Влим не ставил мне никаких сроков. Да и вообще, вся инспекция – чистая формальность. Желтый Влим так мне и сказал. Именно поэтому он и попросил меня заняться ею. Но я же не знал, что Учитель так… так… – Тут Ши вновь почувствовал, как на глаза навернулись слезы, и шумно вздохнул.
– Тогда вы не могли бы заехать еще раз попозже? Я хочу попытаться воспользоваться этим срывом для того, чтобы Беноль хоть немного пришел в себя. Согласитесь, после всего случившегося мои уговоры отдохнуть и поберечь себя будут звучать куда более веско.
– Да-да, конечно! – закивал Ши, направляясь к выходу. – Ну какие могут быть вопросы? Конечно, я заеду позже. А… – начал он, приостанавливаясь, но ассистент покачал головой:
– Я проследил за тем, чтобы он напился воды из «куба», и сейчас он спит. Не волнуйтесь, я сообщу вам, когда он придет в порядок.
– Да-да, спасибо…
Уже в воздухе, когда «ковш» нес его в институт, Ши пришел вызов от Желтого Влима. Бывшему Ученику Беноля не хотелось ни с кем говорить, он все еще находился под впечатлением от встречи с Учителем и от того, в каком состоянии его застал, но глава Симпоисы был не тем человеком, которого можно игнорировать. К тому же, несмотря на все его заверения, Ши все равно чувствовал себя обязанным Влиму за то, что тот своей волей продавил решение о строительстве комплекса биотических реакторов для его проекта. Поэтому Ши активировал экран.
– Здравствуйте, мой друг… – начал глава Симпоисы и тут же всплеснул руками: – О-о, я вижу, вы куда-то летите. Прошу прощения, я не знал. Не смею вам более докуча…
И тут Ши прорвало. Он захлебываясь принялся рассказывать Влиму, что с Учителем плохо, что проект дается ему очень тяжело, что Алый Беноль совершенно истощен, причем, похоже, не столько физически, сколько психологически, и что он, Ши, не знает, что делать и как ему помочь… Все-таки Беноль – Цветной, и если бы он считал, что ему хоть в чем-то требуется помощь, то уже давно заявил об этом. А лезть так, без просьбы, – это же подвергать сомнению способность Цветного адекватно оценивать ситуацию. И Учитель вполне может расценить это как оскорбление. Но если бы Желтый Влим видел Алого Беноля, он бы понял, как тот измучен…
Глава Симпоисы выслушал его очень внимательно и с крайне озабоченным выражением лица. А когда Ши наконец иссяк, Влим еще некоторое время молчал, лишь задумчиво покачивая головой. Молчал и Ши, полностью опустошенный своей эмоциональной речью. Наконец Желтый Влим в последний раз качнул головой и негромко произнес:
– Да-а-а… то, что вы мне рассказали, мой друг, меня просто поразило. Никогда не думал, что в наше время Деятельный Разумный, да еще столь могучий ум, как Алый Беноль, способен дойти до такого состояния. Впрочем, – тут глава Симпоисы раскаянно опустил очи долу, – все мы, Цветные, таковы. За работой забываем себя… Но почему же Беноль не обратился к Симпоисе? Или хотя бы просто не связался со мной?
– Я… я не знаю, – огорченно сказал Ши, хотя вопрос был риторическим.
– Послушайте, мой друг, – после короткой паузы заговорил Влим. – Насколько я вас понял, моему глубокоуважаемому коллеге явно не помешает помощь. Но поскольку он ее не просил, то оказать ее мы не вправе. Не так ли?
– Так… – уныло кивнул Ши. Он не видел выхода из положения.
Но Желтый Влим внезапно широко и поощрительно улыбнулся:
– Вот и отлично! Мы и не будем ему ее оказывать!
Ши озадаченно уставился на главу Симпоисы. Он-то не находил ничего, что можно было бы оценить эпитетом «отлично».
– Мы просто проведем дотошную инспекцию. Вернее, ее проведете вы, мой друг, – весело заявил Желтый Влим и, поскольку Ши продолжал озадаченно пялиться на него, пояснил: – Ну же, друг мой, неужели вы в процессе проведения по-настоящему дотошной инспекции не поймете, где и как вы могли бы хорошенько помочь Учителю?
Ши моргнул, потом еще раз, а затем тоже расплылся в широкой улыбке:
– Вы… вы… вы гений!
– Ну что вы, друг мой, – довольно улыбнулся Желтый Влим, – это просто некоторый опыт руководящий работы. И чтобы не напрягать вас излишним вниманием, которое в ином случае вы явно вынуждены будете уделять ассистенту Алого Беноля – ведь он, как мне показалось из вашего рассказа, возможно даже неосознанно, ревнует вас к Учителю, – я пошлю с вами своего помощника.
Ши замялся:
– Ну… не знаю… я бы не хотел…
– Нет-нет, не волнуйтесь. Он будет строго проинструктирован о том, чтобы всецело подчиняться вам, – замахал руками Желтый Влим. – К тому же вы его знаете. Именно он встречал вас в моем институте. Его имя Темлин…

* * *

Едва погас голоэкран, по лицу Желтого Влима зазмеилась усмешка, ничем не напоминающая ту добродушную улыбку, с которой он попрощался с молодым ученым. Что ж, неплохо, неплохо… Первая попытка покончить с Алым Бенолем не удалась. На самом деле глава Симпоисы затеял эту «инспекцию» вовсе не потому, что хотел разведать о проекте Алого Беноля. Влим уже знал о нем достаточно, чтобы не сомневаться: как только информация о проекте просочится в круги ученых, авторитет Алого разлетится на мелкие кусочки. Это ж надо было додуматься – заражать Деятельных Разумных насилием! Уму непостижимо! Это не просто преступление, это святотатство! Попрание самих основ киольской цивилизации! Однако Желтый Влим был весьма опытным руководителем, уже десятки лет ловко балансирующим на вершине властного вулкана под названием Симпоиса, так что он давно уяснил, что в подобной акции мало утопить конкурента – не менее важно осуществить это так, чтобы твои собственные позиции в результате не были ослаблены, а лучше, чтобы они еще и укрепились. Именно поэтому он избрал на роль «руки бога» любимого Ученика Беноля – тот сам должен был утопить Учителя, причем искренне считая, что опять-таки именно он сам, на основании собственных представлений о том, что хорошо, что плохо, что допустимо, что нет, принял решение обвинить Беноля в нарушении всех мыслимых этических норм. Ибо Ши Оиентал просто не мог поступить иначе. Он был слишком наивен и честен, чтобы поступить по-другому. И это означало, что в дискуссии, которая неизбежно разразится после обнародования столь вопиющих фактов, талантливый, горячий и, чего уж там, наиболее близкий Алому Бенолю молодой ученый будет выступать на стороне Желтого Влима. В любом ином случае Ши стал бы самым яростным оппонентом главы Симпоисы и точкой кристаллизации защитников Беноля… К тому же то, что его будет обвинять именно любимый Ученик, больно ударит по Алому и существенно помешает ему в отстаивании своей позиции. Так что пусть наивность Ши Оиентала в этот раз позволила противникам Желтого Влима одержать тактическую победу – глупого пентюха просто аккуратно выставили из иуэлы, не дав ему узнать ничего существенного, – но Желтый Влим терпелив и умен. И готов сделать столько попыток, сколько будет необходимо…

Глава 10

Ликоэль лежал на спине и смотрел в потолок.
В комнате он был один. Широкий лежак в середине, белые стены, вдоль которых половину суток светятся голоэкраны, и более ничего. Ну еще стационарный «куб», правда с очень ограниченным набором блюд. Сколько времени он провел в этом месте, мастер не знал. Много. Очень много…
Все началось с того, что в лагерь прибыл «овал», на котором прилетели сам Алый Беноль и еще два человека. Один из них оказался тем самым знакомым Интенель, отвозившим их на представление Избранных. И было очевидно, что он точно знал, кого здесь встретит, потому что, выбравшись из «овала», сразу начал внимательно оглядываться, а едва его взгляд наткнулся на Ликоэля, лицо тотчас озарилось радостью и он устремился навстречу мастеру.
«Овал» приземлился вечером, после занятий, так что весь личный состав был в лагере. Сам мастер, поужинав, занимался тем, что, разложив кусок пленеля, в очередной раз разбирал и собирал универсальный оружейный блок, которым он был вооружен как инструктор. Ликоэль просто влюбился в это легкое, компактное, но невероятно мощное оружие. Раньше они могли убивать только врукопашную, вооружаясь камнем, палкой, в лучшем случае боевым ножом. Теперь же радиус поражения не ограничивался несколькими суэлями. Конечно, такие возможности потребовали не просто изменения всей привычной тактики (скажем, засаду теперь необязательно было устраивать в непосредственной близости от места появления объекта нападения; боевой контакт проходил на гораздо большем расстоянии; эшелонирование сил и средств приобрело более емкий смысл), а создания совершенно новой. Но оно того стоило. Полноценные блоки были только у инструкторов. Курсанты пока довольствовались массогабаритными муляжами с широкополосными универсальными имитаторами стрельбы. Такой имитатор не обладал убойными возможностями полноценного блока, но на близком расстоянии наносил довольно чувствительный удар, оставлявший гематомы, а на дальнем, при точном прицеле, способен был выжечь сетчатку. Так что, несмотря на практически полное прекращение рукопашных схваток, никаких проблем с ощущением на собственной шкуре результатов своего нерадения, невнимательности или недостаточной подготовленности у курсантов не возникало и регенераторы лагеря были заполнены, как прежде. Впрочем, за этот год Ликоэлю довелось посетить недра этого устройства всего четыре раза. Сказывалась разница в классе. Их первый набор прошел полный годовой курс обучения в «full contact», как выразился старший инструктор сержант Розенблюм. Да и в этом наборе они почти три четверти срока тоже работали в «full contact», то есть глаза в глаза с противником – пусть и учебным, но точно так же, как и ты, не испытывающим колебаний при необходимости пустить в ход нож, ребро ладони или острый скол камня. Лишь недавно, около шестидесяти дней назад, их начали учить совершенно другой войне. Но выработанные более чем полутора годами жесточайших тренировок постоянная сосредоточенность, предельная внимательность, умение молниеносно оценивать обстановку и мгновенно реагировать на ее малейшие изменения пока не оставляли курсантам нового набора никаких шансов против полноценных «руигатов». Впрочем, и среди новичков уже появились сильные бойцы. Пожалуй, на следующем этапе обучения, когда они сами поработают инструкторами, то есть где-нибудь через год, многие из них уже будут способны побороться с «руигатами» первого набора на равных.
И это радовало. Значит, они, первый набор, не посрамили учителей и в свою очередь сумели подготовить достойную смену…
Знакомый Интенель, которого, как помнил Ликоэль, звали Темлин, бодро подскочил к нему.
– О, мастер, я так счастлив нечаянной радостью увидеть здесь, так далеко от цивилизации, знакомое лицо! – с деланой восторженностью заверещал он. – Какая неожиданная встреча!
Ликоэль скупо улыбнулся:
– Не думаю, что для вас она была такой уж неожиданной. Мне показалось, что, едва выпрыгнув из «овала», вы тут же принялись кого-то искать. И мне кажется, я точно знаю кого. Не так ли, уважаемый Деятельный Разумный Темлин?
На лице знакомого Интенель промелькнула целая гамма чувств: недоумение, испуг, злость… но затем оно снова приняло доброжелательное выражение. Темлин натянуто рассмеялся:
– Ну что вы, как я мог знать? Откуда?
– Вот и меня мучает тот же вопрос, – отрывисто произнес Ликоэль, резко поднимаясь на ноги, отчего его собеседник стремительно отшатнулся, да так, что упал на спину, вызвав у отдыхающих после ужина курсантов, сидевших и лежавших вокруг, усмешки – уж слишком неуклюже это было проделано. А у Ликоэля засосало под ложечкой. Столь явный рывок назад мог означать только одно – сильный испуг. А испуг в свою очередь доказывал, что этот гаденький тип совершенно точно знал, чем они тут занимаются. И это значило, что всей их тайне, на соблюдении которой старшие инструкторы неизменно акцентировали внимание, пришел конец. Поэтому Ликоэль, вскинув на плечо оружейный блок, быстро зашагал в сторону, где собрались старшие инструкторы. Он только что получил новую и важную информацию, и первой его задачей является немедленно довести ее до командиров, дабы те смогли как можно скорее произвести оценку ситуации и принять верное решение.
– …инспекцию, чтобы сообщить Симпоисе, – донесся до Ликоэля веселый незнакомый голос, когда он приблизился к кружку, составленному из старших инструкторов, Цветного и третьего гостя.
Мастер на мгновение притормозил и легким движением пальцев левой руки подал боевой сигнал стоявшему напротив него старшему лейтенанту Воробьеву. Тот с этаким отвлеченно-светским видом выскользнул из кружка и приблизился к Ликоэлю.
– Что? – коротко спросил он.
– Симпоиса все знает, – четко доложил мастер.
– Знает? – слегка наморщив лоб, переспросил старший инструктор. – Забавно… этот гость, похоже, не знает ничего. А он представился инспектором Симпоисы.
Ликоэль указал подбородком на Темлина:
– Вон тот – ближайший помощник Желтого Влима. Я с ним познакомился перед тем представлением Избранных, на котором мы встретились. Он знал, что я здесь. И… боялся меня.
– Па-анятненько… – протянул старший лейтенант. – Вот черт, как хреново-то… И связи нет, так что с адмиралом не посоветуешься. Что делать?
Связи с внешним миром у лагеря не было и не могло быть вследствие постоянной работы генераторов подавления поля личной защиты.
– Ладно, иди, – кивнул Ликоэлю Воробьев и повернулся в сторону остальных старших инструкторов, которые, на не слишком внимательный взгляд, были всецело увлечены беседой с прибывшими. Однако лишь на не слишком внимательный… Мастеру же, по слегка отвердевшим у майора и сержанта контурам лиц и паре иных еле заметных признаков, было ясно видно, что они не пропустили их короткую беседу и отследили все невербальные реакции, продемонстрированные им и старшим лейтенантом. Уже отходя, Ликоэль услышал небрежный вопрос старшего инспектора Воробьева:
– Скажите, Беноль, когда вы улетали, Исороку ничего не просил нам передать?
Мастер скупо усмехнулся. Ну да, «скрытый верблюд» – тактический ход, когда кого-то, противника или союзника, используют для передачи информации втемную. Например, посыльной, спешащий в штаб противника сообщить о нападении на его подразделение, вполне может исполнить и роль сигнала к началу атаки на этот самый штаб, своим появлением дав понять приготовившимся к атаке силам, что ближайшие подразделения, способные прийти на помощь штабу, сами подверглись нападению, а связь подавлена, вследствие чего и пришлось воспользоваться посыльным… Старшие инструкторы были мастерами на подобные штучки. А ему надо было подумать, каким образом нейтрализовать помощника Желтого Влима. Нет, никакого насилия. Во всяком случае, физического. Какую бы гадость ни задумал этот Темлин, он все-таки Деятельный Разумный Киолы и не давал согласия участвовать в проекте. Но ведь и взгляд «руигата» был способен на многое.
Однако Ликоэль не успел. Из-за ребристых цилиндров регенератора внезапно выскочил голый курсант. Судя по наготе, ему сегодня сильно досталось – так, что его пришлось погрузить в базисный раствор полностью. Но все равно, покинув регенератор, он должен был в первую очередь привести себя в порядок и лишь потом… В следующее мгновение Ликоэль похолодел. Он узнал курсанта.
– Я хочу заявить! – громко разнеслось над утоптанным земляным плацем, и головы всех присутствующих тут же повернулись в сторону курсанта. А тот, не замечая своей наготы, двинулся прямо к гостям. – Я хочу заявить! – еще раз произнес он и, вскинув руку, обвинительным жестом указал на троих старших инспекторов. – Они – убийцы!
Беноль и незнакомый Ликоэлю гость изумленно уставились на голого человека. А мастер посмотрел на Темлина. Тот подскочил к нагому курсанту и, бросив на Ликоэля торжествующий взгляд, поспешно спросил:
– Вы уверены, Деятельный Разумный? Это очень серьезное обвинение.
– Да! – выкрикнул курсант. – Да, они убили Нитуэля! Они убили его! Но даже это не самое страшное! – Его лицо исказилось от гнева, он глубоко вдохнул и громко, заметно громче, чем раньше, выкрикнул: – Они пытались сделать такими же и нас! Они учили нас убивать!
Помощник главы Симпоисы победно вскинул подбородок и громогласно осведомился:
– Кто еще может подтвердить ваши слова?
На плацу установилась напряженная тишина. Торжествующий взгляд Темлина с каждым мгновением этого молчания становился все более обеспокоенным. Нагой курсант удивленно выкрикнул:
– Ташей, Илиим, ну что же вы молчите?!
– Не Илиим, а Вооруженный Илиим, – глухо прозвучало с края плаца. – А вот ты, Олон, похоже, до сих пор ничего не понял.
Нагой вздрогнул, его лицо пошло пятнами.
– Илиим, но как же так? Мы же хотели… ты же сам говорил… ты же был согласен, что они должны заплатить за смерть Нитуэля!
Высокий сухощавый курсант, к которому обращался нагой Олон, неторопливо поднялся на ноги и, сделав несколько широких шагов, приблизился к нему вплотную. Несколько мгновений Илиим буравил его тяжелым взглядом, а когда нагой, не выдержав, судорожно сглотнул и опустил глаза, тихо произнес:
– Да, Нитуэля жалко, очень, но ты подумал, сколько Избранных погибнет, если они отправятся на Олу без нас?
Ликоэль стиснул зубы. Да, это была самая животрепещущая тема для обсуждения в тренировочном лагере. После всего, что им удалось испытать, и того, чему им удалось научиться, ни у одного из курсантов не было ни малейшего сомнения в том, что произойдет с Избранными, едва они ступят на поверхность Олы. Только вот как защитить тех, кто не только не подозревает, с чем и с кем придется столкнуться, но и не способен даже внять объяснению? Ибо каждый в тренировочном лагере на собственном опыте уразумел, что без той чудовищной ломки, через которую прошли они, нет никакого шанса рассчитывать на чье-либо понимание… Острожные расспросы старших инспекторов по поводу того, что они смогут сделать, чтобы уберечь Гордость Киолы, как уже стали называть Избранных, были пресечены довольно жестко. Все, кто осмелился задать этот вопрос, получили по пять нарядов вне очереди и дополнительные занятия по уставам с упором на повторение порядка подчиненности и разграничений ответственности каждого должностного лица. Так что всем курсантам оставалось слепо надеяться, что эти сильные люди знают, что надо делать, и в нужный момент отдадут четкие, понятные и верные приказы.
– И на кого падет вина за эти  смерти? – тихо закончил Вооруженный Илиим.
Нагой курсант несколько мгновений стоял, опустив голову, а затем снова упрямо вздернул подбородок:
– И все равно, они должны заплатить! Смерть Нитуэля не должна остаться безнаказанной!
– Э-э… Деятельный Разумный Илиим, – прорезался голос у Темлина, – от имени Симпоисы я требую от вас ответа! Это правда, что…
– Деятельный Разумный Темлин! – прервал его гость, который вместе с Бенолем недавно беседовал со старшими инструкторами. – Помнится, именно я уполномочен Симпоисой проводить инспекцию и требовать ответа. Я, а не вы. Симпоиса поручила это мне.
– Но, уважаемый Оиентал, – залебезил помощник Желтого Влима, – поскольку здесь происходят чудовищные вещи, о которых нам рассказал это мужественный и смелый Деятельный Разумный, – Темлин махнул рукой в сторону нагого курсанта, – я, как и любой Деятельный Разумный, считаю своим долгом…
– Как любой Деятельный Разумный – да, но вы пытались требовать ответа от имени Симпоисы. Или я ослышался?
Темлин прикусил язык. Инспектор Симпоисы еще несколько мгновений буравил его испепеляющим взглядом, затем повернулся к Алому, и в его взгляде появилась боль.
– Учитель… – намного тише заговорил он, – это правда?
Беноль стоял перед ним сгорбившись, опустив плечи, и даже как будто сделался ниже ростом. Из его глаз текли слезы.
– Я… – задушенно пробормотал Беноль. – Простите меня… – Он прижал обе ладони к горлу, будто пытался задушить сам себя.
Ши Оиентал качнулся вперед, на его глазах тоже выступили слезы, а на лице явственно написано было раскаяние. Как он мог, КАК ОН МОГ даже только предположить, что Учитель хоть что-то знал обо всем, что творилось здесь?! Немудрено, что от такой подлости у Беноля родился порыв уйти к богам… Но спустя мгновение всем стало ясно, что Беноль вовсе не собирался душить себя, а просто таким образом хотел сдержать рвущиеся из горла рыдания.
– О, Учитель, как они могли так вас обманывать?! Как вы могли довериться таким людям?!!
– Нет, – Беноль замотал головой, – нет. Я все знал. Я знал. И я принял на себя все эти смерти. Они… я считал, что они оправданы.
– Все эти ?! – тут же вмешался помощник Желтого Влима. – То есть вы утверждаете, что тут была не одна смерть, уважаемый Алый Беноль, а несколько?
И все снова повернулись к Темлину. На его лице читалось плохо скрываемое торжество. Ликоэль скрипнул зубами. О боги бездны, неужели это конец?!
– Деятельный Разумный Оиентал, – торжественно произнес помощник Желтого Влима, – как полноправный Деятельный Разумный Киолы я требую от вас как представителя Симпоисы тщательного расследования всех фактов неоднократных смертей, произошедших во время осуществления проекта Алого Беноля, и установления вины и меры ответственности как самого Деятельного Разумного Беноля, так и иных вовлеченных в его проект лиц…
…С четырех сторон комнаты Ликоэля полыхнули развернувшиеся на стенах голоэкраны. Мастер закрыл глаза. Ну вот, начинается… Очередной сеанс. Снова его будут лечить. Снова из него будут пытаться вытравить того, кто уже стал им самим. Того, кто сделал его сильным и заставил осознать себя. Руигат. Теперь Ликоэль отлично понимал, какую страшную ошибку совершила их цивилизация тысячелетия назад, избрав для себя путь, указанный Белым Эронелем. Белый Эронель ошибся. Его путь вел в никуда. В вымирание. Насилие само по себе не зло. Зло – неконтролируемое  насилие. Насилие, вырвавшееся за жестко определенные для него рамки. И дело даже не в Потере и Избранных… Он по себе видел, насколько более развитым может стать человек, которому не только дают возможность развиться, но еще в некоторой мере принуждают  к этому развитию. И видел, что отсутствие принуждения, которое невозможно без некоторой меры насилия, сделало с их цивилизацией, с Деятельными Разумными Киолы. Да, во всем этом была масса подводных камней. Кто будет устанавливать эту самую меру насилия? Как избежать появления привычки к насилию? Как выделить тех, кто способен осуществлять насилие, контролируя себя, во благо остальным, а не на потребу собственной сдвинувшейся психике? Эти опасности совершенно реальны. Но все равно, полный отказ от насилия – намного хуже. И что самое страшное, увидеть, понять эту системную ошибку, допущенную их цивилизацией, могут лишь те, кто прошел испытание, подобное тому, что проходили они, «руигаты». Для остальных эта проблема просто не существует. Они избавились от насилия в один прием – как если бы человечество, сумев достигнуть уровня, когда каждый живущий обеспечен собственным личным антигравом, в какой-то момент решило ампутировать себе ноги. А зачем они нужны? Ходить никакой необходимости нет – можно летать, значит нет и причин сохранять ноги, зато веских оснований от них избавиться – масса. Ну посудите сами: ноги быстро загрязняются, воняют, в них часто развиваются болезни – ревматизм, варикоз, грибок, атрофия, да и лишний вес организму опять же никак не на пользу. А тут – раз! – и десять–двадцать килограммов долой. Одно-два поколения – и человек с ногами уже кажется не только глупым, но и уродливым. Ну как мутант с хвостом, аноцефалией, шестью пальцами или лишней грудью. И лишь встреча с чем-то, с чем не способны справиться антигравы, может дать людям возможность задуматься – а так ли все хорошо и не совершили ли они ошибки, отказавшись от ног? И то лишь некоторым, с уровнем интеллекта, сравнимым с интеллектом Алого Беноля. Принять  же правду способны только те, кто вновь обретет ноги…
До самого обеда день тек как обычно. Ликоэль сосредоточенно, стараясь не особенно отвлекаться на великолепные умиротворяющие картины, транслируемые голоэкранами, сделал комплекс разминочных упражнений, потом перешел к акробатике, а закончил силовым комплексом. Жалко, что места маловато и нет возможности побегать на выносливость. Ну да лечебный изолятор – не тренировочный лагерь. Потерпим.
Разгром проекта Алого Беноля был быстрым. Уже к утру прибыли подручные Желтого Влима и начали снимать показания. Цветному было плохо, так что его сразу увезли домой в сопровождении растерянного Ученика. Индивидуальную реабилитацию назначили только четверым – троим старшим инструкторам и Ликоэлю. Остальных передали на поруки тем общинам, из которых они прибыли – было объявлено, что эти люди еще недостаточно заражены насилием, есть шанс вернуть их психику в нормальное состояние мягкими мерами и общей реабилитацией в знакомой среде. Впрочем, это решение скорее являлось не установленной расследованием Симпоисы истиной, а результатом жесткого приказа старшего инструктора майора Скорцени на первом же построении после отлета Беноля с проверяющими. Майор приказал не противиться ничему, на вопросы отвечать четко и прямо, но не более того, что спрашивают, и спокойно принять любой приговор. И ждать. Строй несколько мгновений переваривал услышанное, а затем кто-то негромко спросил: «Чего ждать?» – «Команды, – отрезал майор Скорцени и добавил: – Всё, никаких вопросов. Исполнять!»
Поэтому расследование Симпоисы, которое воодушевленно начали прибывшие инспекторы во главе с этой сволочью Темлином, наткнувшись на молчаливое, но очень пассивное неприятие, было закончено довольно быстро. К тому же, как показалось мастеру, основные усилия большинства занимавшихся расследованием были сосредоточены не на детальном разбирательстве того, что действительно происходило в лагере, а на поиске и фиксации самых вопиющих с точки зрения среднего Деятельного Разумного фактов и в создании на их основе стройной системы обвинений против Алого Беноля. Тем более что ни он сам, ни его Ученик более в лагере так и не появились. Что же касается приговора самого Ликоэля, он был совершенно уверен, что именно Темлину обязан чести удостоиться индивидуальной реабилитации наравне со старшими инструкторами. Чем вызвано подобное к нему «благоволение», мастер понять не мог. Единственной точкой пересечения у них оставалась Интенель. Но ведь она же ушла от него! Причем Ликоэль был уверен, что именно к Темлину. Тогда почему этот урод к нему так неравнодушен?
Однако в списке вещей, которые волновали Ликоэля в данный момент, эта проблема стояла на одном из последних мест. А первой была задача остаться «руигатом». Слава богам, что их четверых не лишили статуса Деятельных Разумных, так что любые медикоментозные средства или гипнопрограммы к ним можно было применять только с их собственного согласия. Каковое они, естественно, и не подумали дать. В итоге воздействие на них было ограничено комплексами реабилитации первого уровня, хотя майор чуть было не удостоился второго. Ему грозило лишение статуса, потому что, как выяснилось в процессе расследования, он уже подвергался реабилитации первого уровня и сбежал, не окончив ее. То есть если бы его дело было вынесено на Совет Симпоисы, каковой единственный на всей Киоле обладал правом лишения статуса Деятельного Разумного, существовала немалая вероятность, что Совет проголосовал бы «за». Но поскольку основная атака была направлена на Алого Беноля…
Ликоэль закончил силовой комплекс упражнений как раз к тому времени, когда должен был наступить обед. Несмотря на постоянный доступ к «кубу», он старался соблюдать распорядок дня, к которому привык в лагере, – ему казалось, что так будет чуть легче сохранить в себе руигата. Закончив тренировку, он направился в купальню, прикидывая, что закажет себе на обед, и даже не подозревая, кто встретит его в комнате, когда он вернется…
Когда мастер, слегка помедлив в зоне обдува теплым воздухом, возник в проеме двери, Интенель сидела на лежаке, поджав одну ногу и вытянув другую. И смотрела на него. Ликоэль ошарашенно замер. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, но затем Ликоэль почувствовал, как у него в жилах закипает кровь. И судя по тому, что в глазах сидящей на его лежаке Интенель также начала разгораться странная сумасшедшая искра, она явно испытывала нечто похожее. Удивительно, он же почти не вспоминал о ней все это время… хотя не столько потому, что не хотел, – скорее, не позволял себе этого. Во всяком случае, сначала. Но откуда она здесь? И почему?
– Ты… – Голос мастера дрогнул, но хрипло рыкнувший внутри руигат помог ему взять себя в руки. И он продолжил уже спокойнее: – Ты откуда здесь появилась?
Интенель сделала небрежный жест – мол, какие мелочи… Ликоэль стиснул зубы, усмехнулся одними губами и, подойдя, внешне невозмутимо сел на лежак на расстоянии ладони от нее, почувствовав, как ту сторону тела, которая была обращена к ней, обдало жаром. И вообще его внутри немного трясло – наружу дрожь не прорывалась только потому, что руигат почти заполнил все его существо и настороженно глядел на мир его глазами. Пусть тело Ликоэля торжествует, но то, что Интенель появилась здесь, таит в себе новую опасность. Какую – пока было непонятно и требовало вычисления, но что опасность – совершенно точно.
– Почему ты молчишь? – внезапно спросила Интенель. – Ты не рад мне?
– Я не знаю, – после короткой паузы ответил мастер.
– Что? Что?! – Интенель возмущенно вскочила. – Я не находила себе места! Я лгала и притворялась! Я истратила кучу Общественной благодарности, чтобы узнать, где он! Я пошла на подлог, на обман, а он, он, он…
Ликоэль несколько мгновений любовался беснующейся перед ним девушкой, а затем улыбнулся:
– Похоже, ты меня все еще любишь. Вот, значит, как…
Интенель смерила мастера уничтожающим взглядом и прошипела:
– Ты… ты гнусная, неблагодарная тварь. Видеть тебя не могу.
– Значит, ты сейчас уйдешь? – после короткой паузы поинтересовался Ликоэль.
– Не дождешься, негодяй! – выкрикнула Интенель и уселась на лежак спиной к нему.
Ликоэль некоторое время смотрел на ее узкую, гибкую спину, рассыпавшиеся по ней роскошные волосы, сердито вздернутое тонкое плечо, а потом придвинулся почти вплотную и, наклонившись, осторожно вдохнул запах ее волос. Руигат внутри глухо заворчал, но не сердито, а скорее возбужденно. Мастер удивленно прислушался к себе. Вот как, руигат способен не только драться, но и… Он осторожно положил руку на хрупкое девичье плечо, поймал губами резное ушко. Интенель дернулась, будто хотела сбросить его руку, но едва только губы Ликоэля прикоснулись к ее ушку, замерла. Он придвинулся еще ближе и погладил ее по волосам. Интенель вздрогнула, и мастер почувствовал, что она часто задышала. Ликоэль обхватил ее руками. Интенель развернулась к нему и, глядя на него полными слез глазами, с мукой в голосе произнесла:
– Ну как ты мог, как ты мог сказать «Я не знаю!», негодяй…
Потом все исчезло…
Когда они окончательно оторвались друг от друга, Ликоэль обнаружил, что голоэкраны вдоль стены погасли. Это означало, что наступила ночь. Мастер улыбнулся. Сумасшествие – вот как это называется. Но как она смогла? Темлин же ясно сказал, что мастер, пока полностью не излечится от своей «болезни», будет находиться в полной изоляции. Причем, судя по тому, как злорадно он при этом ухмылялся, похоже, на скорое освобождение можно было не рассчитывать, даже если бы он, Ликоэль, действительно излечился. А Ликоэль был твердо уверен: того, что они называли излечением, с ним совершенно точно не произошло – он как был, так и остался «руигатом». А значит, случилось что-то еще. И если он не хотел оказаться неподготовленным к резким изменениям обстановки, это «еще» следовало вычислить. Как и то, каким образом это самое «еще» можно обратить себе на пользу. А может быть, и не только себе… Чем он и занялся, пока обессиленная женщина тихо лежала на его груди.
Интенель зашевелилась спустя несколько минут. Она оторвала голову от его груди и посмотрела ему в глаза. А он смотрел на ее лицо. На высокий гладкий лоб, тонкий безупречный нос, полные, а в настоящий момент искусанные, потому еще более припухшие губы, и глаза, глаза, в которых светилось…
– Почему? – тихо спросила Интенель.
– Что?
– Почему у меня так  только с тобой? Почему после тебя мне не интересен ни один другой мужчина? Кто ты, мастер Ликоэль? Как ты смог сделать это со мной?
Ликоэль улыбнулся. А что ответить? Что его собственной заслуги в этом не так уж много? Что его скорее уж принудили  стать другим, подарив возможность пройти испытание, на которое он сам никогда бы не решился?.. Да, так и есть, но ведь это «не так уж много» все равно в разы, да что там – на порядки больше, чем на счету любого из мужчин Киолы, не прошедших путем руигата. И как объяснить, что такое этот путь?.. Поэтому он просто улыбнулся.
Интенель сердито тряхнула головой, обрушив на него водопад волос, но в этот момент Ликоэль почувствовал, как откуда-то слева потянуло сквозняком. Мастер улыбнулся. Что ж, похоже, он сумел-таки кое-что вычислить. Ликоэль повернул голову и вгляделся в фигуру, которая возникла в невесть откуда взявшемся проеме двери.
– Ты! – взвизгнула фигура. – Шлюха, стерва, тварь! Я отдал тебе всё, всё, а ты… ты сбежала к этому, к этому, к этому…
– Темлин! – изумленно выдохнула Интенель, испуганно вскидываясь.
– Я сра-азу все понял! Сразу! Ты глупая курица! – продолжал визжать Темлин, врываясь в комнату и подскакивая к лежаку. – Ты думала, что обманула меня, но нет, я сразу понял!
Ликоэль резко сел на ложе, отчего Темлин зайцем скакнул обратно к двери.
– Не смей!!! – завизжал он. – Еще одно движение – и я лишу тебя статуса Деятельного Разумного!
– По-моему, это может сделать только Совет Симпоисы, весь, в полном составе, а не смешной нервный толстячок, подвизающийся на побегушках у одного из Цветных, – усмехнувшись, сказал Ликоэль.
Лицо Темлина исказилось.
– Ты… ты глупец! Ты даже не догадался, кто заткнул тебя в эту комнату, единственного из киольцев! Ты просто не представляешь, что я могу сделать с вами! Ты даже не способен вообразить, какие силы и возможности находятся в моих руках!
Ликоэль же в ответ лишь насмешливо выпятил губу и произнес:
– Пф!
– Ты-ы!.. – Визг Темлина взлетел до небес, а угрозы из его уст хлынули рекой.
Где-то в середине этого потока мастер почувствовал, как к нему прижалась Интенель, и он, не делая резких движений, чтобы не прерывать Темлина, осторожно обхватил ее за плечи.
– Любимый, – прошептала ему в ухо девушка, – я боюсь…
Мастер нежно прижал ее к себе.
– Не бойся. Он просто пугает. На самом деле он не может воплотить ни одной своей угрозы. Ничего из того, чем он тебе… нам угрожает, не способен сделать один человек. Это противоречит всем нашим законам.
Темлин подбоченился и зло расхохотался:
– Не может? Так смотрите же! – И он шагнул в дверной проем, мгновенно закрывшийся за ним.
Интенель несколько мгновений озадаченно смотрела в возникшую на месте двери гладкую стену, а затем стремительно схватила свою сумочку и вытряхнула оттуда все содержимое. Выбрав какой-то предмет, она ткнула им в сторону двери. Но ничего не произошло. Она ткнула еще раз, потом еще – и обессиленно опустила руки.
– Он запер нас здесь!
– Я так и думал, – кивнул Ликоэль.
– Как ты можешь говорить об этом так спокойно?! – Интенель заломила руки; по ее щекам потекли слезы. – Я… я хотела вытащить тебя отсюда. Я достала этот пульт. Я все продумала. Я уже даже зарегистрировала на тебя новый личный терминал. Мы должны были уехать…
Мастер погладил девушку по волосам.
– Не бойся, это ненадолго.
– Ненадолго? – Интенель удивленно уставилась на него.
– Да, – вздохнул Ликоэль и, подождав немного, осторожно добавил: – Прости, потом я должен буду уйти…
Интенель непонимающе смотрела на него, а мастер мучительно думал, как объяснить ей, что он не может  не уйти, что отринуть все на свете и остаться с ней мог только тот, прежний Ликоэль, который и ей самой был не сильно нужен – так, очередной эпизод в общем ряду. Но он не успел ничего придумать. Потому что дверь снова распахнулась…

Конец первой книги